Твоя К.

Ревэй Тереза

Он видел, как по ее лицу пронеслась тень тоски, и даже обрадовался, что ему все-таки удалось преодолеть непроницаемый барьер и задеть ее за живое. В то же время он захотел сказать ей, что любит ее, обнять и попросить прощения.

— В таком случае мне не остается ничего другого, как пожелать тебе удачной поездки. Уверена, что ты окажешь хорошую помощь своей дорогой Саре.

Макс уже сердился на себя за то, что позволил втянуть себя в эту глупую ссору.

— Да ты ревнуешь, Ксения, как я вижу, — сказал он с лукавой улыбкой мужчины, которому льстит мысль о соперничестве женщин из-за него.

Ксения резко дернула головой.

— Нет, Макс. Для того чтобы ревновать, надо любить.

Мгновение она смотрела

на него. Безжалостно и недоступно. Потом, ничего не добавляя, открыла двери и вышла на площадку. Он остался стоять, как идиот, с рухнувшим сердцем. От сквозняка захлопнулись двери, звук шагов Ксении затихал. Наступила тишина, и суровое чувство одиночества нахлынуло на Макса.

Главными качествами Габриеля Водвуайе являлись терпение и постоянство. В детстве ему были абсолютно несвойственны капризы. В лицее более недисциплинированные, склонные к шалостям товарищи за это терпение считали его чудаком. Его не любили, так как терпение можно спутать с презрением. Во время войны требовательность, смесь упорства и расчета сделали его хорошим офицером. Что касается его профессии адвоката, то в ловкости, с какой он загонял в ловушки своих оппонентов, равных ему не было.

В то утро Габриель с полотенцем вокруг пояса, насвистывая, рассматривал себя в зеркале ванной комнаты. Он только что закончил причесываться. Лицо было тщательно выбрито, кожа выглядела свежей. Он придавал большое значение внешнему виду.

Габриелю было сорок четыре года, он занимался гимнастикой, чтобы укрепить мышцы спины, после того как несколько лет назад упал с лошади. С самого раннего детства он не любил все некрасивое, посредственное, узость кругозора, так же как и послеполуденную дремоту в воскресные дни за ее невыносимую скуку. Но очень скоро Габриель понял, что окружающие не склонны разделять его мысли.

Его отец, чиновник департамента общественного образования, республиканец до мозга костей, уважал идеи равенства возможностей, светские ценности и заслуги перед Отечеством. Мать, бесцветная женщина, занималась домом, заботилась об отце и воспитании единственного сына. Из детства Габриель помнил запах чистоты, воска и готовящихся блюд. В семействе Водвуайе много внимания уделялось одежде, которая всегда была чистой и выглаженной. Салфетки кипятились. Транжирство было не в чести, так же как фантазерство и неумение придерживаться чувства меры. Однажды как-то вечером десятилетний Габриель оторвался от тарелки с супом и прислушался к тиканью часов. Ему вдруг показалось, что стены дома стали надвигаться на него, грозя вот-вот раздавить. Мокрый от пота, он тогда же дал себе клятву вырваться из этого размеренного существования.

Блестяще окончив юридический факультет, Габриель тщательно выбирал товарищей, устанавливал связи, посещал кружки вольнодумцев, из которых потом пополнялись эшелоны власти. Родителей он не посвящал в свои успехи. Не любя, он уважал их и не хотел огорчать тем, что тяготеет к вселенским ценностям, американскому джазу, предметам искусства и деньгам. С течением времени мать дала ему понять, что хочет увидеть внуков, так как две женщины, на которых он в свое время хотел жениться, разочаровали его по причинам, которые другим могли показаться пустяковыми: у одной были некрасивые ноги, у другой — визгливый смех. Он стал заводить любовниц. Когда его родители умерли почти в одно и то же время, никто не догадывался, что он чувствовал себя больше спокойным, чем расстроенным.

Оставшись довольным своим лицом, Водвуайе вернулся одеваться в комнату, окна которой были занавешены шторами из бежевого шелка. Февральское солнце освещало стены, мебель из светлого дерева, инкрустированную лакированной соломкой. Сползшее с кровати на ковер одеяло открывало мятую простыню и пуховые подушки.

Водвуайе поправил узел шелкового галстука, протер подбородок платком, вымоченным

в итальянской туалетной воде, которую ему присылали из Пармы, посмотрел, который час. В запасе оставалось еще пять минут. Проходя по комнатам и салону, он каждый раз испытывал удовлетворение от владения такими красивыми апартаментами, окна которых выходили на Люксембургский сад. И в этом была только его заслуга. Габриель вошел в комнату, предназначенную для курения, заставленную книгами. Холод на улице помешал как следует проветрить помещение, где он провел несколько часов, изучая дело, которое все еще лежало на палисандровом письменном столе. Обычно уголовные дела, такие как дело Александра Сереброва, его не интересовали. Габриель предпочитал уделять внимание более показательным случаям, но он изменил бы себе, если бы упустил подобный шанс. Судьба сама распорядилась, чтобы в его жизнь опять вошла Ксения Осолина.

С тех пор как он впервые увидел молодую русскую в салоне Дома моды, она стала ему мерещиться повсюду. Он понял, что все его ожидания, желания, эфемерные надежды по отношению к другим женщинам — все это ничто по сравнению с подобной красотой. Именно она и есть настоящая его цель — эта женщина, стоящая перед ним с высокомерным лицом. Любивший все совершенное, в том числе и в области чувств, Габриель был требовательным человеком, не лишенным честолюбия. Он понял, что не успокоится, пока не покорит Ксению.

Взяв толстое дело, он положил его в портфель. До судебного заседания было еще далеко — органы юстиции работали медленно, но это его устраивало. Он решил сообщить Ксении дату, пригласив на обед, и не сомневался, что она согласится. Выйдя из комнаты, Габриель позвал слугу и снял с вешалки черный котелок и пальто с меховой подкладкой.

— Добрый день, месье. Как вам спалось?

— Превосходно, Жюльен, спасибо. Предупредите, пожалуйста, Мадлен, что сегодня я не буду обедать дома.

— Понял, месье. Удачного вам дня.

Габриель Водвуайе вошел в лифт. Оказавшись на тротуаре, он посмотрел на матовое небо. На улицах был гололед. Он улыбнулся, не зная, что является причиной его хорошего настроения — пахнущий снегом воздух или сладкое предвкушение увидеть Ксению Осолину. Натянув меховые перчатки, уверенным шагом он направился в сторону улицы Вожирар.

Ксения сидела дома за столом, накинув на плечи шаль, сжимая обеими руками чашку сладкого чая. В надежде согреться она прислонилась к батарее, но тот холод, который пробирал ее до костей, не зависел от температуры окружающей среды. Она напоминала себе чучело — растрепанные волосы, землистый цвет кожи, мешки под глазами, похожие на синяки. Вот уже несколько дней ее мучила бессонница. По утрам она поднималась с ватной головой и свинцовыми ногами. Любая мелочь выводила ее из равновесия, вызывая желание расплакаться. Она строго отчитала Кирилла за какой-то пустяк, поругалась с Таней, которая заметила, что она стала совершенно невыносимой. Заведующая ателье сказала, что пожалуется месье Ривьеру, если дамы будут ссориться, как школьницы.

В коридоре за дверью слышался тяжелый кашель: соседи уходили на работу. Кирилл вскинул на плечи ранец и исчез, не попрощавшись. Он не мог простить сестре вчерашнюю несправедливость, и она не могла упрекать его за это. Девушка подумала, что вечером у нее будет время помириться с Кириллом, потому что утром на это не хватало сил.

Маша не жила с ними уже две недели. Едва ли не зубами она вырвала у сестры разрешение жить с двумя подругами-художницами в крошечной квартирке на Монпарнасе. Окончив курсы по изобразительному искусству, она работала помощницей декоратора Русского балета. Самостоятельно зарабатывая себе на жизнь, она стала взрослой, и вопреки всему Ксении пришлось ее отпустить, пожелав удачи и осенив крестным знамением, что заставило Машу иронически улыбнуться, хотя в глазах у нее стояли слезы.