Твоя К.

Ревэй Тереза

— Задор, от скуки которого можно помереть, друг, — улыбнулся Мило. — Открою тебе одну тайну Я собираюсь просить руки Софьи, даже если мои родители расстроятся. Они ведь всегда хотели, чтобы я женился на Мариетте, но твоя сестра предпочла другого. Не знаю, чье сердце было разбито больше — мое или моей матери, но Провидение послало мне Софью, и я не хочу упустить шанс стать счастливым.

Макс видел, что Мило говорит искренне.

— Рад за тебя, — сказал он, хлопнув друга по плечу.

Ксения тем временем вытирала платочком слезы со щек Софьи. Подруги громко смеялись, не в силах сдерживать переполнявшие их эмоции.

— А как ты? Нашел женщину своей мечты? — поинтересовался Мило.

Этот невинный

вопрос, заданный насмешливым, небрежным тоном на приеме среди сливок общества, где большинство вопросов являются лишь протокольными, к которым не следует относиться серьезно, застал Макса врасплох. Он знал, что в жизни все основные вопросы имеют библейскую простоту Чтобы на них ответить, нет необходимости что-то выдумывать. Надо лишь довериться инстинкту и зову сердца, но все равно иногда присутствует некоторое сомнение. Не всегда просто принять правду, ибо есть такая правда, которая может перевернуть всю человеческую жизнь. Она означает новый поворот на жизненном пути, как правило, нелегкий, но волнующий.

Макс был не сентиментальным романтиком, а человеком желаний, любившим жизнь, женщин, талантливых и умных людей. Когда он окончил курс военной подготовки, война еще продолжалась, но сражаться ему не пришлось: он был слишком молод. Тем не менее нельзя сказать, что война не задела его совсем. Чувствуя ложный стыд за то, что ему не довелось испытать ужасов братоубийственной бойни, Макс своим поведением выразил самую суть двадцатых годов. Он отбросил всю шелуху классического образования, которое считал слишком тяжелым и, главное, бесполезным для жизни, особенно после гибели старшего брата. Рискуя прогневать отца, он выбрал свой путь, полный трудностей, и никогда об этом не жалел. Если он и верил в Бога, то не из слепого почтения к вере предков, скорее это была вера в справедливость и терпение. Считая человеческую природу несовершенной, он любил все идеальное. Но в тот вечер в первый раз в жизни он ощутил полное, приятное, пьянящее возбуждение с толикой риска, которое происходит от уверенности в своих силах, когда нет ничего невозможного.

— Да, нашел, — пробормотал он, не сводя глаз с Ксении. — Нашел.

Но Мило уже отвернулся, так как Макс молчал слишком долго, тем более что вечер не обязывал к откровенностям. Макс фон Пассау остался наедине со своим открытием, с бьющимся сердцем, прозревший и смущенный одновременно.

Ксения подняла голову в то же время, что и он, взглянула на него озабоченно, потом улыбнулась, и эта улыбка отрезвила его. Эта женщина, такая молодая, с необыкновенными серыми глазами, в которых чувствовалась тайна и боль утрат, пересекла всю свою объятую огнем и залитую кровью страну, борясь за жизнь родных, узнала тяжесть изгнания. С тех пор все ее дни были отмечены клеймом неустроенности человека, идущего с голыми руками против стихии без какой-либо защиты, материальной или юридической. Однако в ней не было ничего такого, что взывало бы к жалости или сочувствию. Нет, графиня Ксения Федоровна Осолина держалась прямо и гордо. Откуда только в ней все это взялось? Гармоничные черты, порода, формировавшаяся на протяжении веков, сила характера, смелость человека, который, даже будучи поверженным, встает снова и снова. Эта женщина принадлежала к роду вечных борцов, свирепых и прекрасных воинов.

Макс догадывался, что любовь для нее — постоянный спутник. Боль утрат Ксения маскировала под красивыми фразами, оставаясь при этом верной самой себе. Однако выбора у Макса уже не было, эта женщина успела сделать поворот в его судьбе. Он разделял ее горести, надежду, был неразрывно связан с ней. Он знал, что должен оставить Берлин ради Парижа, потому что Ксения не сможет еще раз сорваться с места. Он же не мог позволить ей исчезнуть еще раз.

Париж, март 1926

— Мадемуазель

Ксения, где вы? Вас ждут в салоне. Да поспешите же! Почему вы все время опаздываете?

Гнусавый голос продавщицы-консультанта раздражал Ксению, которая курила сигарету, завернувшись в меховое манто, небрежно наброшенное на шелковую комбинацию. Она стояла на балконе, выходившем во двор здания на улице Франциска Первого. Сделав последнюю жадную затяжку, она щелчком пальцев выбросила окурок через перила. Ривьер запрещал курить в Доме моды. Не только из-за опасения, что случайная искра от сигареты может испортить один из его шедевров, но и потому, что хотел, чтобы поведение его моделей было безупречным. Как-то он за минуту уволил одну девушку, от которой, к ее несчастью, почуял запах чеснока.

— Ну, вот и вы наконец, — сказала мадам Жанна, недовольно скривив губы. — Клиентка не должна терять время на ожидание. Одевайтесь, пожалуйста.

— Иду, иду, — проворчала Ксения.

Она очень устала. Легкая головная боль сжимала виски. Ее рабочий день начался в восемь часов. Она провела все утро на ногах, стоя неподвижно, в то время как заведующая ателье пришпиливала булавками куски ткани, перед тем как заставить Ксению примерить несколько фасонов. Как всегда, Ксения страшно скучала.

Это статичное положение не соответствовало ее характеру и раздражало до такой степени, что ей казалось: по ногам ползут, поднимаясь вверх, кусачие муравьи. Чтобы хоть чем-то занять себя, она считала и пересчитывала рулоны тканей, лежащие на полках. Временами ее веки смыкались, и она вынуждена была напрягать всю волю, чтобы не заснуть. С тех пор как в Париж приехал Макс, она спала очень мало. Ему нравился праздник, он открыл для себя «Жокей» — ночное заведение на Монпарнасе, фасад которого был украшен индейцами и ковбоями. Квартал, в котором Макс поселился, напоминал деревню, где все знали друг друга. Художники, скульпторы, фотографы, поэты, кинематографисты, певички, модели, танцовщицы по вечерам в назначенный час выходили в город и заполоняли ночные кафе. Ксения часто оказывалась в компании дюжины людей, среди которых были русские, знакомые ее сестры Маши. Они часами просиживали в «Ротонде», попивая кофе с молоком по двадцать сантимов за чашку.

В тот день она не рискнула выходить куда-то на обед и направилась в столовую, находящуюся в Доме моды. Ковыряя вилкой безвкусное пюре и слишком жилистое мясо, она вполуха прислушивалась к пустопорожним разговорам швей и манекенщиц. В отличие от многих Ксения в течение долгих лет так и не научилась заводить друзей. Окружающие считали ее циничной, а ее суждения — слишком категоричными. Дело было скорее в том, что Ксения просто не переносила ни глупости, ни посредственности. Неспособная долго лазить в карман за словом, она всегда говорила то, что думала, и это качество часто оказывало ей плохую службу. Так, когда месье Ривьер попросил ее высказать суждение относительно некоторых нарядов, она, не колеблясь, сделала несколько замечаний, чем привела его в бешенство, слишком поздно поняв, что он ждал только льстивой похвалы.

— Тебе нужно научиться гибкости, — поучала ее Таня.

— Ты хочешь сказать, научиться врать? — недовольно спрашивала Ксения.

Каждый день после обеда на протяжении трех часов Ксения должна была демонстрировать наряды в одном из салонов для презентаций, который был украшен поднимающимися до потолка зеркалами и где от хрустальных люстр отражались солнечные зайчики. Сидящие на маленьких мягких стульчиках потенциальные покупательницы любовались последней коллекцией под пристальными взглядами продавщиц, которые на память знали вкусы и понятия красоты своих клиенток, заговаривали с ними, призывая быть более решительными в выборе или, наоборот, взывая к здравомыслию тех, которым тот или иной наряд совсем не подходил.