Тусовщица
Шрифт:
— Слушайте, у меня есть идея, — вдруг довольно резко заявляет Кейн. — Почему бы вам не закончить это интервью у меня дома?
— Правда? — Брайан говорил мне, что Кейн не пускает домой репортеров.
Кейн бросает взгляд на дверь, потом снова переводит его на меня.
— Я не люблю, когда ко мне домой таскаются оравы фотографов и репортеров, но вы вполне можете прийти, — говорит он. — Думаю, тогда ваша статья будет гораздо лучше.
И, глядя, как он лежит на спине, задрав одну коленку на другую, весьма довольный собой, я быстро взвешиваю в уме все за и против. За: я могу написать офигенную статью, и тогда Брайан и все остальные просто обалдеют, что мне лично удалось убедить Кейна дать мне интервью на дому. Против: может, он насильник. Но это маловероятно. Дополнительное
— Когда и в какое время? — спрашиваю я.
— Завтра в семь часов вечера, — быстро отвечает он. И, мельком взглянув в направлении двери, добавляет: — Солнышко, только не говори ничего Джанет. Давай я дам тебе адрес, и мы сами спланируем завтрашнюю встречу?
Распрощавшись с Кейном — поцелуй в обе щеки под грозным взглядом Джанет — и проходя через вестибюль, я решаю, что неплохо было бы сейчас выпить «Отвертки». На работу сегодня все равно можно не возвращаться: Брайан предложил мне сразу же после интервью отправиться домой и заняться статьей, — да и, по правде сказать, я немного горжусь собой после того, как мне удалось выбить повторное интервью у Кейна. У меня в голове уже проносятся мысли, что мы с Кейном вполне можем влюбиться друг в друга, а потом, во время обеденных вечеринок в нашем загородном английском поместье (ну, или в особняке в Испании, о котором он упоминал неоднократно во время интервью), будем развлекать другие пары и вместе смеяться над тем, как мы познакомились, когда я брала у него интервью, работая репортером в «Эбсолютли фэбьюлос».
Я подхожу к бару и чувствую, как меня трогают за плечо.
— Кажется, это Амелия Стоун, — слышу я безупречный английский выговор, принадлежащий Тиму Бромли. Он хватает меня за руку и целует в обе щеки. Мне сегодня чертовски везет на англичан.
— Амелия, это Джон Дэвис, — говорит Тим, показывая на малоприятного седоватого типа с пузом. Мы с Джоном обмениваемся рукопожатием, и Тим жестом предлагает мне присоединиться к ним у стойки.
Тим заказывает для меня у официантки «Отвертку», но, прежде чем я даже успеваю сказать, что это именно то, что я хотела, он говорит с восхитительной британской сардонической интонацией в голосе:
— Возможно, внешне Джон не производит впечатления, но это ошибочно.
Джон добродушно улыбается Тиму.
— Ух, ты! Спасибо, Тим. — Для меня он слишком американский, некрасивый и староватый, чтобы мне было хоть какое-то дело до его слов, пока он не замечает: — Слышали бы вы, как Тим отзывается о людях, не подписывающих его чеки. — И я дружелюбнейшим образом улыбаюсь Джону.
— Это правда. — Тим пожимает плечами и подмигивает мне. Когда вам подмигивает страшилище, это уродливо. Если же это делает очаровательный англичанин, то просто обворожительно. — Возможно, Джон и кажется несколько приземленным — да так оно и есть: сидит тут, квасит со мной — но не дайте себя одурачить. Он же издатель «Чэт».
Издатели — скучнейшие люди, и я скорее съем метлу, чем приму приглашение пообедать с издателем «Эбсолютли фэбьюлос», когда он приедет из Нью-Йорка, — но они — клиенты Английского банка.
— Вы приехали из Нью-Йорка, Джон? — спрашиваю я. И добавляю игривым тоном: — Или мне следует обращаться к вам «мистер Дэвис»?
Джон улыбается, настаивает на том, чтобы я называла его исключительно по имени, и пускается в какую-то историю о фильме, который он смотрел в самолете, пока летел сюда. Я замечаю, что Тим одобрительно внимает нашему с Джоном диалогу, и внезапно испытываю благодарность к Джону за то, что он сейчас здесь. Что-то такое я помню еще со школы, что мужчине можно понравиться, если сойтись с его друзьями или если продемонстрировать на публике свое чувство юмора и умение флиртовать. В
И тут, будто прочитав мои мысли, Тим спрашивает:
— А что же привело вас сегодня в «Эрмитаж»?
Клянусь, даже самые банальные вопросы из его уст звучат просто очаровательно.
— Ну вообще-то я брала интервью у одного музыканта — отвечаю я и, оглядев бар и удостоверившись, что Кейна и его брюзгливого менеджера нигде не видно, но все равно понизив голос, начинаю рассказывать про свою сегодняшнюю встречу, не опуская таких подробностей, как приглашение в постель и предложение продолжить интервью завтра у него дома.
— Ну вы даете! — восторженно восклицает Тим. — Вы хоть понимаете, что с обычными людьми подобные вещи не случаются?
— Надеюсь, вы не считаете меня ужасно непрофессиональной, — говорю я.
— Нисколько! — отвечает Тим.
— Надо использовать то, что имеешь, — поддакивает Джон.
Следующие полчаса, пока я приканчиваю свою «Отвертку», я наслаждаюсь их реакцией на свой впечатляющий рассказ. И как раз в тот момент, когда я понимаю, как сильно хочу курить, и думаю, стоит ли говорить Тиму Бромли, что я курю — хотя, конечно, англичане вполне сносно относятся к этому, не в пример чрезмерно озабоченным здоровым образом жизни американцам, — он смотрит на часы и сообщает, что, к сожалению, через двадцать минут у них с Джоном встреча с какими-то рекламщиками на другом конце города и им пора. Как мне нравится, когда он говорит «к сожалению», я даже прощаю ему то, что он уходит.
— У вас есть с собой визитка? — спрашивает он, и от восторга у меня буквально сжимается сердце, но тут я понимаю, что все визитки у меня закончились еще месяц назад, а я до сих пор не удосужилась заказать себе еще.
— Нет, — отвечаю я. — Но почему бы мне просто не записать для вас свои данные?
Он улыбается, подталкивает мне салфетку с шариковой ручкой, и я записываю свой рабочий телефон и электронный адрес. Потом добавляю номер сотового и рядом пририсовываю маленькую буковку «х». «Завуалированный намек, глядя на который, он будет думать о поцелуе», — думаю я.
Придя на следующий день на работу, я мчусь в кабинет к Брайану, чтобы похвастаться своим вторым интервью с Кейном. Он спрашивает меня, когда оно должно состояться.
— В три часа. — И хотя встреча с Кейном назначена на семь, ответ сам слетает у меня с языка, вероятно потому, что я понимаю: если сказать Брайану правду, у него появятся подозрительные мыслишки. Поэтому я мысленно делаю пометку уйти из офиса в два тридцать, чтобы подтвердить эту ложь.
Брайан без лишних слов вручает мне бумажку: задание на интервью с певицей-автором песен Линдой Льюис.
К этому моменту я уже достаточно обросла цинизмом, чтобы писать от радости в штаны из-за предстоящего интервью со знаменитостью, но с того момента, как услышала по радио песню Линды Льюис «Грешница», когда шла на работу после «кокаиновой» ночи, я до сих пор оставалась под впечатлением. Это песня заставила меня пережить целую гамму ощущений — от суицидальной наклонности до уверенности в собственных силах. Тогда я сразу решила, что Линда Льюис выбьется в люди. За время работы в «Эбсолютли фэбьюлос» я неоднократно убеждалась, что интуиция почти никогда меня не подводит. Но, конечно, у меня случались и промашки: люди, которым я пророчила будущее Анджелины Джоли или Стивена Спилберга, лишь на мгновенье поднимались на вершину Олимпа (хотя я лично не сомневаюсь, что, если бы «Эбсолютли фэбьюлос» согласился уделить им внимание, они тоже стали бы суперзвездами).