Тусовщица
Шрифт:
Меня нередко хвалят за это качество, что обычно приводит меня в крайнее замешательство, потому что я почти никогда не говорю то, что думаю. И если мужская братия действительно так считает, то мне искренне жаль их.
— Не знаю, насколько я сейчас искренна… — начинаю я, но Чэд меня обрывает.
— На все сто процентов. И последнее, что я стал бы делать по отношению к тебе или к любой другой женщине, так это торопить. Мы сейчас просто пытаемся получше узнать друг друга. — Он заканчивает эту преисполненную оптимизма смехотворную фразу мощным аккордом: поднимает свой бокал и показывает, чтобы я взяла свой.
— Будем здоровы? — произносит он.
В
Но что мне оставалось делать? Я пыталась объяснить Чэду свои чувства, но его непоколебимая уверенность в том, будто ему удастся завоевать меня, свела любые мои попытки к нулю. Со своей стороны я сделала все, что могла, и теперь с чистой совестью имела право есть и пить. Я поднимаю свой бокал, чокаюсь с Чэдом, изображая на лице подобие улыбки.
— Будем здоровы, — говорю я.
Пока Чэд рассчитывается — придвигая к себе счет и качая головой, когда я пытаюсь протестовать, — меня начинает терзать беспокойство по поводу того, как мне избежать прощального поцелуя. И сколько бы вам ни твердили, что если парень угостил вас хорошим ужином, то он вовсе не считает, что в конце вечера вы обязаны сдать ему в аренду свои губы, все эти неловкие фразы о том, какая была великолепная курица и как рано завтра начинаются занятия йогой, говорят как раз об обратном. И в тот момент, когда я решаю, что, возможно, избавлю нас обоих от неловкости, если просто поцелую его в щеку и навсегда отделаюсь от него, Чэд предлагает поехать выпить куда-нибудь еще.
Я качаю головой, мысленно высчитывая, что если мне придется еще целый час вести с ним светскую беседу, то от волнения и горя я посдираю себе все заусенцы.
— Как насчет «Гайз»? — спрашивает Чэд, ударив по самому больному месту. Это единственный бар в Лос-Анджелесе, который мне по-настоящему нравится, в который так тяжело попасть и не помогает даже то обстоятельство, что ты — женщина. — Я есть в списке. — Я слегка удивлена тем, что Чэд имеет свободный доступ в «Гайз», хотя меня довольно сложно чем-либо удивить. Возможно, местный швейцар мечтает стать вторым Джонни Деппом и надеется, будто Чэд может ему в этом помочь.
Пока мы едем в машине, Чэд разговаривает по сотовому. Обычно это выводит меня из равновесия, однако сейчас я искренне благодарна человеку на том конце за то, что на целых пять минут избавил меня от необходимости что-то из себя разыгрывать. Судя по всему, это тоже был какой-то агент, так как Чэд говорил что-то про Эштона и Орландо Блума, но так, будто хотел произвести на меня впечатление. И, сказать по правде, если б он мне хоть немного нравился, то ему бы это вполне удалось.
Когда мы притормаживаем у «Гайз», Чэд передает машину на попечение служащего, а здоровенный черный привратник убирает бархатный канат и пропускает нас. Я замечаю у стойки своего друга Билла Киркпатрика, перед которым стоит колонна стопок, наполненных всевозможными жидкостями. Мы дружили с Биллом еще в колледже, но почему-то ни разу никуда не ходили в Лос-Анджелесе, о чем я весьма сожалею, так как он — единственный мой приятель со времен колледжа, с которым я до сих пор контачу. И Билл сейчас для меня — как огромный глоток свежего воздуха после двух часов общества Чэда Милана. Я пихаю Чэда и показываю на стойку.
— Это —
— Я знаю Билла Киркпатрика, — отвечает он. Потом делает паузу и продолжает: — И ненавижу его. — Что ж, ничего удивительного: Билл никогда не упускает возможности нахамить.
— Девушка, с которой я встречался, изменяла мне с ним, — продолжает Чэд, злобно глядя на Билла.
— Хреново, — отвечаю я. — Ну… — Я понимаю, что ответ довольно бессердечный, но, по правде сказать, мне нужно было немного отдохнуть от Чэда, и это откровение в этом поспособствовало. В этот момент, как нельзя кстати, какой-то парень в костюме-тройке — явно очередной агент — приветственно хлопает Чэда по плечу.
— Я только поздороваюсь с Биллом, — обращаюсь я к Чэду, когда тот заводит разговор с Тройкой. — Я буду там. — Чэд кивает, принимая от агента коктейль.
И я иду к Биллу, который смотрит мимо меня на Чэда.
— О господи. Только не говори мне, что ты здесь с Чэдом Миланом. — Билл любит разыгрывать из себя моего покровителя, но обычно это выражается в том, что он поливает грязью парней, с которыми я встречаюсь. — Он же самец.
Я не делаю попыток опровергнуть это утверждение, так что Билл соскальзывает с табуретки, чтобы уступить мне место у стойки, и кивает в сторону парня, который сидит к нам спиной.
— Я с другом, Риком. Сыграем в рюмочку? — Билл показывает на стопки, большая часть которых еще не выпита. Рик оборачивается, и тут у меня внутри что-то екает, и я понимаю, что этот Рик — не кто иной, как Рик Уилсон. Рик Уилсон, бывший ребенок-звезда, по которому я буквально сходила с ума в восьмом классе.
— Вы Рик Уилсон? — невольно вырывается у меня. Просто считается, что, общаясь со знаменитостями, нужно вести себя так, будто вы понятия не имеете, кто это, или уж если имеете, то вам совершенно безразлично то, чем они занимаются, но весьма интересно узнать, что это за люди. Если человек очень популярен, то это сделать очень легко. Но если же это кто-то гораздо менее известный, то мне тут же начинает казаться, что я с ним давно знакома. Как-то в Нью-Йорке на улице я увидела Грегори Хайнса[23] и помахала ему рукой, крикнув: «Привет, как дела?», решив в ту минуту, что он… ну, скажем, один из моих школьных учителей.
Но Рик, судя по всему, весьма обрадовался тому, что его узнали. Вполне возможно, что он нигде и не снимался с середины 80-х.
— Да. — Он улыбается, между его полными губами показываются белые крошечные, но великолепные зубы. — Хотя я вас и не узнал, но мне очень хотелось бы с вами познакомиться, — говорит он. И он наклоняется мимо Билла, чтобы потереться губами о мои щеки. Билл переводит взгляд с Рика на меня.
— Рюмочка? — спрашивает он и, не дожидаясь ответа, подталкивает одну рюмку мне, другую — Рику. И почему-то, когда Рик говорит: «Будем здоровы», меня это не раздражает.
И вот в этот момент мое сознание начинает мутнеть. Возможно, это случилось после второго или третьего круга стопок. Но я знаю лишь то, что мы все-таки опустошили все рюмки на этой стойке, которые некогда были полными. В баре толпится просто невероятное количество народу, который затем начинает рассасываться. Интересно, почему это Чэд не удосужился подойти ко мне, и я решаю, что он — хам. И Билл с готовностью поддерживает мою гипотезу.
— Привел тебя сюда, а у самого даже смелости не хватило оторвать свою задницу, подойти и выпить с нами? — спрашивает он. — Ну и осел.