Туманы Эвернесса
Шрифт:
Лемюэль, слегка удивленный и даже испуганный, взглянул на нее так, как будто ожидал другого ответа; но страх сменился радостью, когда он увидел, что полотно натянулось и поднялось.
Никто из них не коснулся его рукой, но, в полной тишине, белое покрывало взлетело, заплясало в воздухе и отплыло от Чаши, открыв потоки искрящегося света, затопившие комнату.
Глаза Лемюэля заслезились от яркого света, но он не осмелился отвести взгляд. Венди, лицо которой осветилось радостной улыбкой, глядела прямо в Чашу.
Чаша представляла из себя простой бокал с широким горлышком, глубокий и вместительный, стоящий на квадратной
Венди уже видела такой свет: стрела в руке Галена или шарик, который Ворон сумел вернуть в тело Галена. Это был множества свет живых душ, радостных светящихся душ. И она спросила себя, кто этот великий дух, или человек, у которого было столько жизненной силы, равной многим жизням, что он влил ее в этот кубок надежды, чтобы другие, однажды, могли выпить из него.
На деревянных гравюрах на стене, на которые падал живой свет, появились почки и цветы того дерева, из которого они были сделаны. На ее хлопковой юбке появились семенные коробочки и цветы хлопка. И она радостно захихикала, когда на ее открытых кожаных сапожках появилась шерсть.
Потом, с серьезным и торжественным лицом, с глазами, сияющими от наслаждения, не ожидая просьбы Лемюэля, Венди взяла Чашу в руку и выпила содержимое.
Странно, но чем больше она пила, тем больше оставалось в бокале, пока жидкость не полилась через край.
Когда она и Лемюэль вышли из маленькой комнаты, на том месте, где стояла Чаша, уже росло молодое деревце, в воздухе плавали листья, и пахло весной.
Венди сбросила обувь, подпрыгнула в воздух и поплыла, радостно смеясь; Лемюэль остался позади и был один, когда чудовищный гром барабанов ударил с востока и странный вой горнов проплыл над головой, направляясь на запад.
Его лицо побледнело от страха, и даже розовый свет, лившийся из Чаши, не смог вернуть краску на его щеки. Лемюэль закутал бокал длинным белым покрывалом, взял покрепче и побежал вверх по лестнице.
IV
Вар сидел, качая головой, в потрепанном, но удобном кресле в своей маленькой комнате, поглаживая кота, мурлыкавшего у него на коленях. Он знал, что может заснуть и не проснуться, но, именно сегодня, поставил на камине два будильника, которые громко тикали в спокойной маленькой комнате.
Много-много дней подряд он не брился и не подстригал волосы, которые белым снежным одеялом лежали теперь на его плечах, а кот играл завитками белой бороды.
Он сидел лицом к окну, за которым был виден маленький парк, единственное зеленое пятно среди окружавших его бетона, стекла и стали. Иногда там играли дети. Вар обнаружил, что это намного интереснее телевизора, который стоял, заброшенный, в уголке, куда Вар толкнул его после очередной поломки.
Плита тоже сломалась, и уже давно. На плите стояла электрическая плитка с кастрюлей, в которой он подогревал себе суп, свою единственную еду. Время от времени у него появлялось желание зайти в магазин на углу, чтобы выпить чашку кофе или съесть тарелку омлета, который делал его друг, Езекия, иногда он даже одевал тяжелое пальто и медленно шел по тротуару, пока не вспоминал, что Езекия умер пять лет назад, а магазин закрылся через год после его смерти. Над окном на кнопке
Там было крошечное изображение черных башен, встающих из моря, нарисованное над именем месяца; летающие козлы, тянущие колесницу; огромный корабль; героическая фигура, распятая на утесе, цепи не давали ей подняться; девушка с ключом, летящая в воздухе; был и волшебник с тем же ключом в руках; и солнце, потемневшее в разгар дня.
Когда он в последний раз попал в больницу, то видел вокруг себя умирающих стариков, и знал, почему они отсюда не выйдут. Им не для чего было жить, у них не было картинок. Они не ждали дня, обведенного золотой рамкой.
Вар, однако, отказался умирать, и упрямо вернулся обратно.
Под окном стоял радиатор, на которое он поставил рамку с рисунком, завернутую в красную материю. Рисунок, выполненный углем, изображал молодую красивую женщину, его давно умершую жену. Когда-то он застеклил рисунок, с каждой стороны от него поставил по вазе и каждый день менял в них цветы. Почти каждый день. Иногда он забывал.
Он слегка дремал, когда, в полдень, солнце стало темным; мгновение назад он кивал солнечному свету, и вдруг, вздернув голову, увидел, что настала ночь. И он понял, что, высоко над дымами и вонью этого города, созвездия заняли неправильное положение: весной засияли Осенние Звезды.
Вар сел, положил руку на телефон и уставился на карманные часы, отсчитывавшие последние секунды. Он помнил, что почти двадцать лет назад написал и потерял длинную речь, специально для этого дня, и как отчаянно пытался вспомнить ее на следующий год и еще один за ним, но безуспешно. Теперь у него были только короткие заметки, набросанные четыре года назад, когда его память начала слабеть.
Он поднял трубку за секунду до того, как раздался звонок.
— Сынок, — сказал он на родном языке. — Мне сказали, что ты позвонишь. Мне сказали об этом, когда тебе еще не было года, когда я стоял в горах, окруженный снегами, окруженный врагами. Твой настоящий отец лежал на скале передо мной, прикованный к ней цепями. Его любовь убила твою мать.
— Погоди, я все объясню. Слушай. Она знала, что ребенок, родившийся от такого отца, будет слишком велик для ее лона. Но, все равно, она трижды взбиралась к замерзшей горе. Очень храбрая женщина, твоя мать. Не боялась ничего. Я помню, как расплакались повивальная бабка, увидев, что все ее руки в крови. Но не твоя мать. Ее глаза был ясными, даже когда она умирала. И она сказала, что ты должен жить, даже если она умрет, потому что ты спасешь мир, и твои дети вылечат его.
— Слушай, Прометей прикован на утесе в 1028 метрах на север-восток-восток от самой высшей точки горы Казбек на Кавказе. Но ты найдешь его намного быстрее, если пойдешь той дорогой, по которой я улетел оттуда. У моей невестки есть серебряный ключ, верно? Прометей сказал, что будет. Там еще должен быть врач с луком и стрелами, да? Человек, который может вылечить любую рану? Хорошо. Слушай: вот инструкции. Я ждал тридцать лет, чтобы рассказать тебе их, ты должен выслушать и записать их, слово в слово.