Тщеславие
Шрифт:
Вот теперь проплывем мимо Сциллы и Харибты, слегка завернем и снова окажемся в точке, откуда только белое и плоское. А-у! А-у! Ему не казалось, что губы его сворачиваются в трубочку, что грудь вздымается от набранного воздуха: никто не знал, что с ним и как он кричит. И он сам ничего не знал о губах и не думал о них. Он только видел, как поплыла - не как в кино или там во сне - совсем по другому - мимо него редакция. Необычным было то, что все комнаты сразу шли одна за другой и сотрудники сидели за столами как школьники. Даже комнаты, что были на другой стороне коридора, подстроились в затылок комнатам напротив. Сидел за своей ретушью художник, он же фотограф Тимофей, с которым Сергей чаще всего разговаривал в коридоре, особенный шарм придавал разговор набегу, когда Тимофей бежал с фотографиями в цинкографию и Сергею нравилось налету спросить его: "Так ты сам бросил пить, Тимофей?". И вот, зная и узнавая не злую мужскую игру (а Сергей ведь по-существу этим вопросом как бы хвалил Тимофея), отвечал: "Сам, сам Сережа!". Вот так Сережа. Без сокращений и выкаблучек, типа Серж, что он слыхал, особенно от женщин наедине в припадке их романтических витаний (или хотели привнести романтизм в то, чем им приходилось заниматься с ним? У Тимофея только нос выдавал многолетний загул, но что случилось, кто его заставил бросить пить загадка. И в их первом разговоре о питье (Тимофей был старше Сергея лет на пять и давно служил в редакции), когда Сергей спросил: "Так тебя и не лечили? И не жена заставила?". Тимофей ответил: "Какая жена! С первой я уже тогда развелся. И не из-за пьянки. Она шагу не могла сделать, не посоветовавшись с тещей. Мне это так надоело. И не лечился. Решил - и все. Сам бросил". Сергей отдавал должное такому поступку - пятнадцать лет пить по-черному и завязать.. Вот он и дурачился: "Та ты сам бросил пить?". Но сейчас Тимофей молчал обводил там что-то тушью и подтачивал скальпелем. Плыли, плыли и проплыли. Но - не торопясь: Жанка чуть ли не успела за это время марафет на руках навести. Вот странно: потеря редакции для него была ощутима, хотя в гости друг к другу они не ходили, по праздникам все бывали в разных компаниях. Казалось - свыше был приказ: собираться и нравиться друг другу только в редакции. Или стиль общения, темы разговоров в другое время были не к месту? И компании сбиваются по другому признаку? Нет, копании образуются не нелепо. Вот даже в подъезде дома - пятнадцать квартир! компании никто друг с другом не водил, хотя вражды у соседей друг с другом не было. Но на праздники и разные там дни рождения к каждому приходили свои гости. И соседей за столом не было. Хотя в такие дни, если кто-нибудь заходил в гости к кому-нибудь, что и чаме пытались угостить, и пообщаться. От того и он берег соседей: даже Маргариту не видел никто, когда она приходила: либо уже очень поздно, либо до того времени, пока все еще едут со своих работ-забот. Но еще более странным было то, что вдруг в компанию входил и навсегда человек со стороны. Так он познакомился в командировке с инженером - неофизиком и привел его туда, где отмечались праздники. И Валентин пришелся ко двору. Уже через год они пару раз гуляли у него - как у своего. Но расстались с Люсей, как только она попыталась ввести в их круг своего сожителя. Нельзя, что ли? У всех же были друзья-подруги. Но что было для тебя - остальным знать не обязательно. Даже они с Робертмо в пору большого гона не водили друг к другу своих пассий. В каком мире мы живем? Какой гармонии хотим? Можно ведь попасть в ситуацию, когда все компании - не твои. Значит, одиночество? Может, так и появляются эти люди, которые не знают, куда деваться от одиночества. Ну разве
– Рустик был рад просветить большое начальство.
– До революции, старик, в Бухарском ханстве было несколько сословий: священники, земледельцы, ремесленники и управители-турахоны. Анвар - из этого сословия. Все все знают, старик. С ним фамильядничать не будет сам первый секретарь ЦК. Вот так старик!". Сергею было все равно, к какому роду принадлежит Анвар. Он просто понял теперь, что и его осанка, и манера говорить - все воспитывается в семье, в среде, о которой он ничего не знает и не узнает. Чужой народ. Но это открытие, как и другие, непонятным образом понижало Сергея, показывало, что живет он по привычным схемам, придуманной кем-то для него (а, может, придумщики для простоты и сами жили по этой схеме?), но некоторые вещи в эту схему не вписывались, проявлялись или прорывались вдруг самым ненужным образом. ОКАЗЫАЕТСЯ, ТА ЛЮБОВЬ, КОТОРУЮ ОН ЗНАЛ, НЕ НУЖНА ЗЕММЕ. ТА ПОЭЗИЯ, КОТОРОЙ ОН СЛУЖИЛ - НЕ ТА ПОЭЗИЯ, НА ЧТО ЕМУ ПРЯМО УКАЗАЛ ЛИПКИНД. И КИНОБОГЕМА ЭТО НЕ КИНОБОГЕМА, А система обороны от чужаков при дележе пирога, который для них выделила система в виде части бюджета на развитие национального кинематографа. И его сразу же выбросят из этой псевдобогемы, так как к ней принадлежат не по рождению (как анвар - к турпджонам - его-то точно никто и никогда не выбросит и из кино выбрасальщиков сомнут и растопчут), а закрепиться в ней он не может и из-за пятой графы и диплома: ВГИК хотя и не эпоксидная смола, но все же склеивает своих в стаю. Хотя он знал и таких, кого стая выбрасывала исторгала из себя тех, кто не умел приспособиться ко всем ее повадкам.
А теперь пощелкаем на счетах и прикинем дебет-кредит: что на этом фоне мечты о гармоничном обществе, куда и они зовут и ведут своих зрителей. Вот какое кино: жизнь - одно, а их дела - другое. Вот и не плачут зрители на их фильмах, не рвут волосы на голове. Итак, двойная мораль. Проклятые империалисты по своим голосам говорят правду? Ну а те, кто им это говорит через горы и моря - не такие же? Или даже хуже? Нет правды на земле. И наивность молодых на киностудии - только верхний слой? А глубже - славы и денег? И на Западе то же самое. Славы и денег! Значит, все ложь! И он был прав в проявлении своих чувств к Земме. А она, не знает этих правил? Или не приняла их, потому что он - не народный, не знаменитый, без денег? Как узнать? Он думал над этим и не принимал такого хода мыслей. И не только потому, что в таком случае Земма не могла быть ТАК любима. Нет, здесь было иное. Он догадывался, что ее высшая, самая разумная в мире суть не принимает его по другой причине. Он с самого начала попал в чужую колею. Виноваты в этом, в первую очередь, родители. На третьем десятке поздно открывать истину.
Он начал готовиться к прощанию с кино, понимая, что лучше уйти самому, чем дождаться, когда найдут предлог (да кто-нибудь стукнет, что он давно наловчился делать дикторские тексты для гениальных местных режиссеров) выкинут и молва, опережая его, встанет бастионом у дверей всех контор.
Халимов очень приветливо отнесся к его решению уйти с киностудии. Разговаривал с ним очень откровенно, но откровенность эта была той малой стороной правды, которая никак не задевала ни основ стаи, ни, тем более, основ жизни. Он не торопился подписывать заявление. Посмотрел на листок, не садясь за стол (он встретил Сергея стоя, перекладывая какие-то бумаги на дальнем конце директорского стола) столы для больших контор делали по заказу Совмина на местной мебельной фабрике. Новый киностудийный комплекс был построен всего десять лет назад и стол, на котором можно было играть в бильярд, еще блестел лаком, потом положил его в один из ящиков и улыбнулся: "Правильно сделали, Сергей Егорович! Они вас все равно съедят. И - очень быстро. Вы уже поняли, какая здесь публика? Это - не газета. Там - вы всех учите. А здесь - вас... Мне было бы жаль, если бы вас здесь переломали. Теперь вам лучше уйти... Но отступать нужно тоже с умом - чтобы не было похоже на бегство... Можно сильно себе навредить...". Наверное, ему уже наедине нашептывали. Или сам все просекает?). "Может быть, пошлем вас на высшие сценарные курсы? После них у вас откроются новые возможности...". Сергей не ожидал такого предложения, обещал подумать. Но Халимов опередил его. И - по мудрому. На худсовете он выбрал удачный момент (речь шла о даче рекомендаций во ВГИК) он сказал: "Учиться в таком вузе... Да, не только молодым... Не знаю, не опережаю ли я события, н на днях мы говорили об этом с Сергеем Егоровичем... Если он окончательно решит, думаю, никто не будет против, чтобы он поехал туда...". Да, на Востоке умеют подать все как нужно. Халимов ведь не сказал, что он, Сергей, высказывал такое пожелание. Тем более - он, директор. Но выброс такой информации был потрясающе удобным ходом для всех. Сергей имел время все обдумать. Те, кто хотел его выкинуть, не должны были раскрываться: для кого-то это были козыри для будущего (разве плохо в какой-нибудь битве напомнить о съеденном главном редакторе хроники? Мол, вы всегда были такими). А для Халимова - на студии заведомо гасился ненужный конфликт: всем ведь оставалось только немножко подождать. А Халимов продолжил игру. Когда Сергей зашел к нему с бумагами, он, просматривая ведомости, сказал дружески: "Я там ничего не пережал? Вы - не обиделись?". Сергей не обиделся - работа была тонкая. А Халимов продолжал, чтобы даже случайно Сергей не стал вдруг поднимать вопрос о ВГИКе: "Вообще-то я думаю, если даже мы дадим рекомендацию, в Москве удивятся, почему мы посылаем русского. Спросят - что, среди местных желающих нет? И могут к чему-нибудь придраться...". Сергей знал, что придерутся скорее всего здесь. За кулисами пойдут переговоры, звонки. И если даже ему дадут рекомендацию, то кто-нибудь из влиятельных позвонит своим приятелям во ВГИК, которые подкармливаются на Среднеазиатских студиях (вот только-что по сценарию одной мадам из этого киновуза сняли ленту, даже название которой запомнить трудно: то ли ударницы, то ли передовицы. Сергей знал точно одно: вместо стандартного размера гонорара ей выписали ровно вдвое больше: двенадцать тысяч. И обосновали: актуальная тема в разрезе выполнения решения очередного съезда КПСС о формировании национального рабочего класса. В общем, до ВГИКа не долетишь, как вылетишь оттуда. А Халимов добавил: "Вы всегда можете рассчитывать на меня...". Сразу, что ли, попросить с трудоустройством? В тридцать семь в молодежную газету не пойдешь. Да там теперь одни пацаны - из Свердловская и Москвы. В партийную газету - без партбилета даже смешно соваться. К тому же там точно знали о веселом складе жизни в молодежке его времен - не случайно за последние четыре года никого из нее не взяли в большую газету. Остается телеграфное агентство и Гостелерадио. Но в телеграфное агентство он не пошел бы ни за какие калачи - день и ночь строчить информации о том, как где-то что-то выполнили и перевыполнили ("комсомолята", получив лет пять назад очередной отчет о начале - досрочном!
– севе хлопка, не поленились покопаться в собственных подшивках. Каждый год телеграфное агентство начинало сев на десять дней раньше прошлогоднего. И оказалось, что только за последние пятнадцать лет сроки посева сдвинулись аж на двадцатое октября - как раз разгар уборки предыдущего урожая. Они нагло позвонили в агентство, сообщили им об этом открытии. Те вежливо послали их подальше от нашей земли - мол, мы даем данные по отношении только к прошлому году. Хотя было ясно, что предыдущий год начинался так же на десять дней раньше нынешнего. Нет такой лжи, от которой можно отбрехаться при помощи другой.
Он уже обмяк - и это видели все. Вот так - и без удара можешь стать как мешок с опилками. Ему было уже ничего не интересно, он чаще всего был погружен в себя и думал, куда, когда и как уйти. С момента разговора с Халимовым прошло больше месяца. Он уже дважды врезал по крупному, ожидая катастрофы (рано или поздно ему прямо укажут на дверь. Но никакого приемлемого варианта не подворачивалось). Но предложение поступило оттуда, откуда он не ждал. Возле ЦК, куда они возили новые фильмы для показа, его остановили один из прежних знакомых по университету. Сергей добродушно поддерживал на тренировках Рахимова, видя, что парень - с хорошими физическими кондициями, но нервничает, от этого иногда не может принять простую подачу соперника, и сам подает не лучшим образом. Но блок держит отлично: высокий прыжок, мощные руки. Рахимов почти сразу перешел к делу: "Я слыхал, что у тебя там не все гладко? Есть два варианта: нам нужен редактор в журнал "Блокнто агитатора" (вот этого мне только не хватало) и есть должность помощника у министра здравоохранения". Сергей поблагодарил Джуру: "Ну, ты же знаешь, что я - беспартийный (не будет же он объяснять ему, что лучше пойти грузчиком на станцию. Или разнорабочим на стройку, чем заниматься этой мататой). А в министерство... Там не нужно медицинское образование...".
– "Не обязательно. Министру нужен грамотный человек, кто толково мог бы написать справку в ЦК в Совмин, подготовил грамотное выступление". И, улыбнувшись, Джура заметил: "Ты же знаешь, что в двух вещах - искусстве и медицине все все понимают. Что такое аспирин - анальгин - тебе известно. А это - почти вся медицина. Я, старик, лежал тут в нашем стационаре (правительственном - понял Сергей). Так диагноз себе ставил я. И препараты выбирал сам. Представь: никто из врачей ни разу не спросил, на что у меня аллергия. А мне, например, категорически противопоказаны антибиотики. И это обнаружили врачи еще в пятьдесят восьмом, когда ходил тот жуткий грипп. Вот так, мой дорогой. И министром сможешь быть, а не только помощником. Будешь читать журнал "Здоровье" и сможешь выступать даже на теоретических конференциях". Ждура улыбнулся: "Если надумаешь - позвони мне". Он назвал номер отдела науки. Сергей, расставшись с Джурой, на всякий случай номер записал по свежей памяти.
Вечером он позвонил своей знакомой пассии в институт гастроэнтерологии. Лариса ответила успокаивающе: "Вообщде-то мы - академический институт. Но, как понимаешь, с минздравом контачим часто. Скажу одно: в республике всего три министра - русские: связи, строительных материалов и здравоохранения. (не считая КГБ, - отметил про себя Сергей). И у нашего (я называю его нашим, несмотря на разные ведомства) - очень хорошая репутация. Мы с ним сталкивались несколько раз. Спокоен, не придира по мелочам. Предпенсионный возраст. А это значит, что ни с кем он ссориться не будет. Достаточно?". Сергей поблагодарил Ларису, и на ее вопрос, зачем это ему нужно, ответил прямо: "Да вот хочу стать медицинским начальником". И - объяснил. Лариса засмеялась: "Давай давай. Только окончательно не спейся. (она знала его по газетным временам и последние - чиновничье - благообразных три года с хвостиком не общалась с ним).
Он был уверен, что расстался с кино навсегда. Но если бы могли представить, что день грядущий нам готовит! По звонку Джуры его приняли хорошо, а сам министр произвел впечатление вполне домашнего человека, только без домашних тапочек. "Джура Рахимович сказал, что Вам там не подошел моральный климат? Да... Кино - большие деньги. Сколько Вы там получали? Ну, у нас чуть меньше ставка, но я смогу из своего фонда компенсировать Вам разницу".
Он ушел с киностудии тихо, незаметно. Поразительно - ему не позвонил ни один из бывших сподвижников по созданию новой реальности. Из всех искусств самым паскудным является кино?
– Роберт спокойно и на разные лады переиначивал классика, называл науку для всех марксизмом -онанизмом и в подпитии все допытывался у Сергея: "Нет, старик, вот так, честно, как на духу ответь мне: если бы Ленин остался жив, ему разрешили бы что-нибудь новое написать после двадцать второго года, или заставили бы цитировать самого себя до двадцать второго? Ты же понимаешь, что ни одной, с точки зрения философии, мысли высказано не было. Ну, не политических. Именно философских". Ответить Роберту было нечего. Сергей знал, что мировая философская мысль остановилась и замерла в своих высших проявлениях в двадцать втором году. И никаких тебе Ортегов с Гасетами, Сантаян, Маритенов или там этих Моррисов. И Маркузе нет. Нет никого, кто не нужен кремлевским начальникам. А то еще будут думать не в ту сторону, как ляпнул их преподаватель по этой самой марксистско-ленинской философии на вопрос одного из студентов,
– Из всех искусств самым жестоким является кино. Вот она, бессмертная классика! Неужели Джура уже все постиг и знает, что суть успеха - не в знании назубок измах? Он словно неведомое существо несколько раз сделал стремительные вояжи по треугольнику: ЦК - киностудия министерство. Потом вспыхнули темные точки, разгорелись, как-то странно подражали уплыли куда-то в бок, освещая звенящую тьму, и он понял - это бесконечность. И можно постичь ее сейчас. Он понял, что падает вниз по темному звенящему пространству с невероятной скоростью - гораздо выше скорости мысли, и на выходе из черного тумана почувствовал, как переворачивается в пространстве, меняет курс полета. "Попробуем вот так" сказал голос, который он не услышал, а почувствовал как сзади его твердо подтолкнули в немереное пространство, и вот он уже проткнул изгибающееся пространство и выскочил из пределов привычной галактики и четко иные миры. Он не собирался возвращаться назад, даже не думал - возможно ли это в принципе, но уже в следующий миг ощутил, что он - на исходной позиции, что, возможно (да что там возможно - наверняка!
– ведь ему хотелось этого!) он еще раз провалится сквозь пространство, на стыке искривления времени и материи. Или только пространства?
– Не важно - важен вылет к свету. Или - к пониманию? Вот какое кино... Все - из точки, Мгновенно. И может быть, опять в точку? Тоже - мгновенно? Вот как в мысли? Сколько чего в секунду? Нет, лучше машины - туда-сюда и вон куда. Машина так не сможет. Если гора даже странная и с трубопроводом по ней. Ха-ха!
– Никогда не замечал. Или это Тавиль - Дара - стоит высокая гора на берегу Сурхоба. Вот такое кино: он сам попросился у шефа поехать с бригадой проверки в это заведение для душевнобольных: интересно же, какие они в самом деле, если исключить анекдоты. Он видел иногда людей, которых либо начинало вести, либо с пунктиком. Он бы никому не сказал, что пунктик был и у него. Но как узнать это стабильно или впереди - дурдом?
Под крылом самолета не море тайги, а цепи гор. Лучше гор могут быть только горы. Никто не нарисует такой панорамы вздыбившейся земли. Глаз не оторвать. Тогда у него и родилась мысль пройтись по горам. Он знает куда вверх на Гиссарский хребет, до Магианской экспедиции. Оттуда - на магине в Пенджикент и через Самарканд назад самолетом. В отпуске. А пока на мосту через Сурхоб охрана проверяла их документы - все впервые прибыли сюда - от главного специалиста минздрава до него, Сергея. Их всего - четверо. Сторож позвонил, вызвал машину. "Да, не очень близко. Нет, отсюда сбежать невозможно. Через эту реку невозможно перебраться. Никакой сумашедший не полезет. Бегут?
– Конечно. Но бегут в другую сторону - знают, что по прямой дороге - пост. Но не знают, что горная дорога вокруг приводит только сюда. Сделают круг вокруг вот этой громады - это, километров десять, и появляются здесь. А мы уже их ждем... Они все никак понять не могут, как это они, миновав охрану ТАМ натыкаются на нас". Сергей думал о несчастных, на всю жизнь упрятанных за эту огромную гору и понимал, что его отлучение от кино ну детская шалость. Посмотрим.
За горой не слышно было шума ревущей реки. Было чисто и тихо. Здесь даже летом выпадали дожди и все деревья - орехи, алча, тутовник, яблоки были свежезелеными, листья не были изъедены разными вредителями. Полезный воздух. Но помогает ли он этим несчастным? Или - место выбрано для спокойствия персоналу? Здесь у всех врачей было жилье, правда, не на территории этого спецучреждения, а на выходные почти все уезжали в город. Всего ничего двести км. Уезжали в пятницу пораньше и ночью были уже дома. Вечером в воскресенье возвращались. Свой автобус. Но зимой, как он узнал, иногда не выезжают месяцами - дорога опасна и надо ехать целый день. Но это не главное, что рассказала ему Александра Ильинична. Он принял ее за сотрудницу дома. Она сидела на лавочке и читала книжку. На ней была не полосатая одежда и даже не очень старая. Он поздоровался с ней, она ответила и спросила: вас давно привезли? Он ответил, что приехал с группой из минздрава. Женщина улыбнулась: "Очередная проверка... Но у нас здесь нормально. Впрочем, вы в этом сами убедитесь". Сергей ответил: "Да, внешне у вас здесь - почти идиллия. Жаль, больные не могут рассказать о том, каково им здесь". "Почему же? Я вот больная и живу здесь уже целых шесть лет. Так что могу судить, что и как". Сергей не поверил ее словам: перед ним была интеллигентная и вполне трезво рассуждающая женщина. Она уловила его смущение и сказала: "Да вы не удивляйтесь: у меня очень странная форма помешательства: иногда я чувствую себя совсем нормальной. А потом - вдруг накатывает. Не бойтесь - это происходит не сразу. Я даже успеваю дойти до корпуса сама и попросить сделать мне успокаивающий укол". Сергей попросил разрешения присесть. Может, он узнает что-то и о себе? Ему же сказала врач на скорой: "У вас - синдром". Добавила какое-то слово, но он забыл. А вернуться потом в поликлинику было не удобно. Но его ведь не положили в клинику к Гулямову. Значит, не так страшно. А может, врач в поликлинике ошибается? Сам он лучше других знает свое состояние. Почему он иногда впадал в угрюмую задумчивость? Почему боялся заснуть без света? Почему так назойливы стали мысли об отце, когда тот умер? Ему все казалось, что отец вот-вот выйдет из другой комнаты, или окажется на кухне, или в ванной. Он прислушивался к шорохам в ночной квартире - днем этих проявлений не было пытался себя успокоить, что совсем рядом, за тонкой бетонной перегородкой пытался себя успокоить, что совсем рядом, за тонкой бетонной перегородкой находятся люди, и, странно, когда он слышал их голоса, этого непонятного страха не было. Даже когда он лежал в постели и пока за стеной скрипела кровать и неявственно были слышны любовные вздохи, он чувствовал себя нормально, даже улыбался и все хотел подсказать этим чудакам, чтобы поставили свою кровать любви к стене, которая не разделяет их с соседями. Ему даже казалось, что он - уснет - настолько был спокоен. Но тишина и темнота словно пропитывали тревогой, сон, если даже хотелось спать, улетучивался, появлялась тревожная бодрость, и, стыдно сказать, - он не выключал ночника - темнота чувство тревоги переводила в страх. Повертевшись, поприслушивавшись - иногда в доме вдруг издаст звук сервант или шифоньер. Умом он понимал, что при таких перепадах температуры ничего странного в этом нет, но иногда подходил, открывал шифоньер и потом долго ругал себя: идиот! кретин!
– ясно же, если бы в шифоньере кто-то прятался, то ясно - мокрушник, и даже ему вот переть в наглую на шифоньер, в котором этот мокрушник сидит нелепо: не успеешь открыть дверцы, как он воткнет в тебя нож. А еще хуже, если у него - пистолет. Бах!
– и - крышка. Его он открывал шифоньер раз за разом, и потом, когда пошли волной эти публикации и показы по телеку про барабашек, он думал, не барабашка ли у него завелась. Днем эти ночные нелепости угнетали его - он понимал; что у него не все нормально с психикой, и сейчас рассказ незнакомки про то, как на нее накатывает, его встревожил, так как у него самого более менее спокойные периоды чередовались с чередой тревожных. Он засыпал к утру и то при помощи элениума, и нередко, когда усталость уже изматывала его, он звонил какой-нибудь безотказной подруге предупреждал, что на ночь, и, отдав ей что положено, спал часов шесть-семь. Иногда девки улавливали, что с ним - что-то не так. Некоторые относили это на свой счет, некоторые - на его усталость и начинали нежить, массировать плечи, нежно мыть в ванной ну и так далее - по полной программе. Он пробовал состояние тревоги погасить бутылкой вина. Но сухого приходилось выпивать бутылки три - на это уходило время, так что водка была лучше. Стакан на грудь - и он вырубался. Только вот тяжело просыпался на внеурочный звонок и утром было заметно. А однажды он сквозь пьяный сон услышал страшный грохот в квартире. У него мурашки пошли по телу, когда он увидел на полу большую железную чашку. Но вдруг в вентиляционный люк услыхал - в ночной тиши очень четко - голос соседа: Люся! Посмотри!
– Наш Пуфик кость принес! Вот ворюга! И Сергей сразу успокоился: он жарил себе вечером мясо, и кость, с кусочками мяса, положил в чашку, чтобы утром отдать дворовому псу Женьке. Значит, Пуфик, который иногда и днем забирался к нему в лоджию по винограднику, нанес визит вежливости, и, чтобы не беспокоить хозяина, сам себя угостил. Хорошо, что не спали его хозяева - неожиданно успокоили. Теперь он хотел узнать у Александры Ильиничны что-нибудь важное о своей болезни, - а что это болезнь, он не сомневался ни на минуту. И не ждет ли его этот дурдом. Он принял ее дружелюбное предположение присесть рядом и пообщаться: "У меня здесь есть друзья и среди врачей, и среди другого персонала. Но знаете... Вся моя дружба с ними - словно с видимым концом: они все знают, что мое заболевание - неизлечимо. И знаете, Сергей Егорович. Самое страшное - год от года время между приступами становится все короче, приступы - сильнее. Сейчас я часто не могу даже вспомнить, что делала и говорила во время приступа. Я с вами так откровенна не по причине болезни. То есть не из-за слабоумия. Просто устанавливать короткие контакты, когда возможно откровение - нет времени. Вы завтра уедете? Не так ли? А общение здесь - ограничено". Сергей понял, что его собеседница - человек образованный. Он хотел спросить ее о прежней работе, но не стал этого делать: вдруг заболевание связано с конфликтом или драмой той работы и он усугубит положение своей собеседницы. Но сам он ничего скрывать не стал. "Это хорошо, что вы занимаетесь творческой работой. Здесь, между прочим, есть один кинорежиссер. Я знаю от врачей - судьба занесла его сюда случайно. Вы даже пред ставить не можете он сидел в тюрьме, правда, недолго, и оттуда попал сюда. Он - не местный. Может, вам скажет, откуда он. Да, русский. Я вас познакомлю. Он - не буйный. И много чего рассказывает просто любопытного. Познакомить?". Сергею было интересно. Кто он? Чарли Чаплин, Эйзенштейн или более новая звезда Бергман. Или Феллини. Японцем он вряд ли может быть, скажем, Куросавой. Он сказал Александре Ильиничне, что познакомится с удовольствием. Договорились, что вечером - когда у больных будет вечерняя прогулка. Александра Ильинична мягко и с юмором вводила его в мир этой лечебницы. "Вы, наверное, наслышались анекдотов о врачах, которые сами - ку-ку? Не верьте. Очень много неординарных и тонких людей. Они пытаются постичь тайны этой болезни. У меня самой, например, впечатление, что где-то в голове обмотка на нервных проводах подтачивается. И когда они "коротят", я - больной человек. И, как я думаю, обмотка приходит во все большую негодность, а потому и приступы чаще и сильнее. А сопреет совсем - мне - конец: все функции - дыхания, ритма сердца и так далее перепутаются и стоп машина". Сергея удивила такая диагностика. Он сказал: "Может, дело не в обмотке? А просто перевозбуждаются какие-то центры? И тогда - все не так мрачно: могут в любой момент появиться лекарства,
блокирующие эти возбуждения. "Ну да, ну да", - согласилась Александра Ильинична.
– Если только в этих центрах - не физиологические процессы. Какого-нибудь распада". Сергей решил говорить на равных: "Ну вот лично я часто боюсь быть дома один. Засыпаю либо после стакана водки, либо двух таблеток элениума". Он рассказал ей о свих симптомах. "И работаю нормально. Одну премию получил в журналистике, одну - в кино. Правда, республиканские, но все же..." Александра Ильинична улыбнулась и тронула его ладонь: "Премии - это хорошо. Водка - плохо. Дайте мне слово, что больше таким способом вы не будете снимать напряжение. И элениумом не злоупотребляйте. Попробуйте, еще до сна, либо выпить настойку валерьянки, либо молоко с медом. И не выключайте свет - не провоцируйте себя. Когда психика уже вздыблена, ее успокоить гораздо сложнее. У вас, дружок, уж поверьте моему горькому опыту - обычная фобия - боязнь темноты и замкнутого пространства. Попробуйте в этом состоянии выйти погулять на улицу - вы убедитесь, что страх тут же пройдет". Но Сергею и не нужно было проводить такой эксперимент: много раз он возвращался от какой-нибудь подруги в такой час и ходил по таким закоулкам - страха никогда не было. Только если вдруг навстречу кто-то шел, тем более не один, он внимательно следил за их действиями - важно было, чтобы не ударили ножом - от кулака любителя он не упадет, да и успеет уйти от удара. Он помнит, как шел с хлопушки через железнодорожные линии и его с матом остановил, надо думать, местный авторитет. Авторитет был не очень пьян, но понял, что чужак приходил сюда до бабы, хотя на этот раз все было совсем не так: не очень красивую девушку не нашлось провожатого из компании и он вовремя сориентировался, предложил Вере проводить ее. И - только. Она была студенткой филфака и жила с мамой - папой и можно было точно сказать, что еще не знала мужчин. И вот этот амбал. Сергею не хотелось повторять обычные в таких случаях слова: амбал из десяти слов только одно: ТЫ сказал на русском языке, остальное был блатной жаргон. Он схватил Сергея за ворот куртки, примериваясь (поугрожав предварительно) куда бы врезать. Сергей точно ударил его в подбородок и авторитет лег между рельсами. Сергей пошел по шпалам, но потом вернулся: вдруг не очнется до поезда? Поднял амбал, оттащил в сторону: "Будь осторожен амбал уже начинал открывать глаза (тут ходят поезда. "И, усадив на венок шпал между путями, пошагал домой. Будет урок дураку. Александра Ильинична спросила его просто: "Вы - не женаты?". Он ответил, что нет. Она не стала уточнять, по какой причине он не женат - здоровье ли или другая причина) ну, тут уж дудки: даже душевнобольной он ни слова не скажет о Земме, не скажет, как иные прелестницы согласны были ноги мыть и пить воду, но он даже представить не мог ни одну из них в роли своей жены, хотя некоторые, на его глазах, выходили замуж, рожали детей и, судя по всему, были неплохими женами. Собеседница сказала: "Двух советов для одного человека - уже много. Но все же: если можете - женитесь. Живой человек в доме заставить вас забыть о своей фобии. А иначе... Кто знает, чем все это может обернуться...".
Вечером она познакомила его с вежливым и обходительным Павлом Анатольевичем. Он вежливо склонил голову при рукопожатии - словно царский гвардейский офицер при знакомстве, и, после того, как села Александра Ильинична, предложил Сергею, указывая рукой на скамейку (только по белой перчатки в руке не хватает, отметил Сергей) "Прошу Вас". Александра Ильинична с интересом слушала их разговор. Павел Анатольевич рассуждал вполне здраво и Сергей не сразу скумекал, в чем эта сдвинутость проявляется? Все вопросы - здравые. Ответы - логичные. Говорил Павел Анатольевич как настоящий мэтр - раздумчиво и не торопясь (сколько ему?
– пятьдесят пять или больше? Тут - свежий воздух, мешки таскать не надо. Так что вид выставочный). Он говорил основательно: "На вашей студии кроме Бориса никого не знаю). Это - Кимягаров - догадался Сергей. У него самого с ним были только: здравствуйте - досвиданья": он же - не Дорман. И Бенсон Ариевичу ребята быстро перевели ему на русский его Бориса Алексеевича - Сергей был совершенно не нужен. У них была своя шайка по грабежу великого Фирдоуси. Сергей был уверен, что студент первого курса ВГИКа снимает вполне сносный фильм по любому достану великого поэта. Если даже не будет никакого действия, а актеры в костюмах будут читать упругие от мысли эпические строки. Ну что ж: в стае пираний тоже нужно знать свой маневр). Потом коснулись проблем московского кино. Сергей решил подыгрывать настолько, насколько можно. Андрей хотел на главную роль в "Ивановом детстве" взять другого актера. Мы смотрели пробы и я сказал ему: Андрюша! Лучше Коли Бурляева эту роль никто не исполнит! И - молодец - послушался. "А Андрон думал, что балерина не справится с драматической ролью, что будут пересуды. А Наташа оказалась такой талантливой драматической актрисой!". И продолжал: "Вы, наверное, не знаете, молодой человек, что Сеня Долгидзе сначала хотел в главной роли в фильме "Ватима" снимать обще5признанного красавца Отара Коберидзе. Но я уговорил его снять в главной роли другого Отара Мегвинетухуцеси. Сеня не хотел его брать - Мегвинетухуцеси еще нигде ни разу не снимался. Но я сказал: "Семен! Мой Отар на восемь лет моложе. Поверь сам Коста Хетагуров был бы за этот выбор! Коберидзе уже далеко за тридцать зритель не поверит в то, что это - молодой влюбленный! Конечно, помогло мне убедить его и то, что тогда в прессе впервые осмелились критиковать актрис, в шестьдесят пять, игравших Нину Заречную. Но потом враги взяли свое. Отар не снимался в кино более десяти лет, пока на одной вечеринке я не сказал Абуладзе: "Тенгиз! Ты же - смелый человек! Грузинское и советское кино много теряет, что такой актер как Мегвинетухуцеси не снимается в кино. И он послушал меня - взял его в картину "Мольба". И что же?
– сразу приз Всесоюзного кинофестиваля! А как я уговаривал Эмиля взять на картину "Красные поляны" совсем юную девочку - Свету Фомичеву. Это теперь она известная как Светлана Тома. Сколько наград она принесла - и, поверьте, еще принесет, - Эмилю!" Сергей поинтересовался, не удавалось ли его собеседнику повлиять на рождение звезд мирового кино. К своему удивлению, Павел Анатольевич легко уловил иронию и сказал: "Вот вы иронизируете, молодой человек! Но что было - то было! Когда Хрущев снял железный занавес и мы, советские кинематографисты, получили возможность выезжать за рубеж, у нас в Париже была встреча с Роже Вадимом. Я на приеме сразу заприметил чудную девушку - фигурка - богини. Но главное даже не в фигурке. Я сказал Вадиму, что готов выставить ящик коньяка, что эта девушка в первой же роли покорит мир. Мы заспорили. И что же? Только ради принципа он взял эту девушку на роль в свой фильм "И бог создал женщину...". Как она сыграла, как она сыграла! Потом Вадим брал ее на другие роли".
– И, наклонившись к Сергею, сказал загаорщецки: "Он даже на ней потом женился! "Вы не догадались, о ком я говорю?
– Конечно, мой друг!
– Это - Брижит Бардо!".
– "А как же ящик коньяка?
– спросил Сергей". За Вадимом, мой друг, за Вадимом. Вот поеду в Париж - там и погуляем. Кстати, у вас нет возможности вырваться в Париж? Могли бы согласовать график. Нет, не думайте - я все понимаю - мне нужно чуточку подлечиться - и все дороги открыты. У меня друзей в мире кино огромное количество, и многие мне лично даже очень обязаны. Тот же Ермаш без меня не смог бы сделать своей карьеры. Но это так, к слову".