Тщеславие
Шрифт:
Люба абсолютно все шила себе сама и весь город удивлялся ее модным и красивым нарядам. Шила она и обеим своим сестрам и самым близким подругам. Он как-то отметил про себя, что когда Люба уйдет из дикторш, станет одной из самых модных портних в городе. А может - и самой модной: все бывшая телезвезда!
Люба как-то сказала ему: "Ты знаешь, я прописать тебя здесь не могу: сама на птичьих правах. Квартира принадлежит телецентру. И хотя здесь прописана, меня не выгоняют только потому, что я - ведущий диктор. Квартиру давали моему бывшему мужу. И ордер - на него. Я все пытаюсь переоформить ордер - да не так просто. Сам министр связи говорит: мы же ее не выгоняем. А хотите, чтобы мы за вашей Любой закрепили квартиру - отдайте нам из своего лимита аналогичную. Легко сказать - аналогичную: министерство связи строило два дома для будущих специалистов телецентра и чтобы заманить сюда людей из других городов, дом построили вне существующих норм. На фоне хрущевской квартиры были просто великолепными. Даже в однокомнатной квартире кухня была под десять квадратных метров, в двух комнатах было сорок метров жилой площади - двадцать два зал и восемнадцать - спальня. И потолки - три двадцать, а не как в современных квартирах - рукой можно достать потолок. Вот комитет по телевидению и радиовещанию все никак не мог угодить министерству связи и дело тянулось уже целых два года. И переехать к нему она не могла, хотя в первые месяцы кажется ни у нее ни у него не возникало сомнения, что они встретились - навсегда. С Любой даже воспоминания о Земме были не так болезненны, хотя в минуты откровений он четко представлял себе, насколько Земма и Люба - разные. Земма, если все сократить и в числителе и знаменателе - высшее, духовное создание. Он даже не представлял себе, каким могут быть с ней интимные отношения, но что-то подсказывало ему, что они были бы божественными, хотя такой страсти, как с Любой, он, возможно, и не познал бы. Люба - это стопроцентно бытовая женщина. Ее не интересовали высокие материи, модные писатели (а иным залетным гастролером она предоставляла слово в эфире, как и режиссерам, композиторам и прочей подобной публике. Но из всех выступавших она выделила Зинаиду Кириенко, когда были дни культуры РСФСР. И то - Любе понравилось, что, как выяснилось. Кириенко совсем неплохо поет - и русские народные песни и романсы. В "Тихом Доне" она не пела, а тут вдруг все узнали, как говорят, новую грань ее таланта. И все, что касалось дома - уборки, стирки, шитья, готовки, штопки (образец - его перчатка) она делала безукоризненно. Но ни разу не заговорила о театре, хотя до оперного было всего метров пятьсот. "Зачем они мне, отшутилась она, когда он предложил ей сходить посмотреть "Дон Кихота с Маликой Собировой.
– Они здесь нам показали все главные партии. У нас о ней была передача. И Лисициан, когда приезжал, мы транслировали его концерт. А потом мы у одной нашей сотруднице - ее муж, Айрапетян, главный дирижер нашего театра, пили чай. Могу сказать - Павел Герасимович - лапочка: настоящий интеллигент. Так что мне незачем бегать по театрам - все сами к нам приходят". Он понимал, что спорить с ней - бессмысленно: для нее вполне достаточно увиденного на экране телевизора, звучания - через динамик. А Сергей был на двух концертах Лисициана и мог только пожалеть, что нет возможности
Да, подруги. Он иногда ловил обрывки их разговора - совершенно случайно и опять не хотел верить, что у Любы до него была другая жизнь. И до первого мужа - тоже. К Любе особенно часто заходили две подруги - одна - кандидат медицинских наук и Сергей удивлялся, что ее муж ждет свою жену (надо сказать, что тогда Сергей по наивности думал, что тот, под окном, ревнует жену из-за красоты. Дежуривший под окнами и сам был что надо - мастер спорта по альпинизму, а в свободное время от дурацкого занятия (Сергей искренне считал, что более идиотского дела, чем отупело лезть в горы, терять соображение из-за кислородного голодания и потом срываться вниз или проваливаться в скальные трещины, присыпанные снегом и гибнуть - ну не идиоты ли?
– только за прошлый год погибло на Памире около десятка таких придурков - трупы вывозили их санавиация), ревнивый муж работал лаборантом в одном из проектных институтов и печатал там свои сказы и восхождения форматом чуть ли не в рост человека. Платили ему там копейки. Но какие-то деньги он имел от летних сборов. Воровали, наверное, пуховики и бинокли, ружья и консервы - Сергей знал, что везде списывают как в кино называют, уходящий реквизит, - при нем один директор художественного фильма списал двух лошадей, несколько ковров и десятки метров высококачественной ткани, в костюмах из которой щеголяла потом вся директорская семья режиссер и члены семьи директора киностудии (сам шеф не рискнул ходить на работу в костюме из списанной ткани. Но у него были другие прекрасные костюмы, которые шили ему в костюмерном цехе ассы портняжных наук из лучших тканей, что получала республика: на складе при получении тканей давно научились к взаимной выгоде менять кусок побольше на кусок поменьше - шефу на тройку). Так что муж медички, судя по всему, не бедствовал: Сергей сам видел его с "Ниппоном" на шее - вряд ли проектный институт стал бы покупать своему лаборанту такую дорогую камеру. Но потом Сергей узнает,, что этот лаборант после лазанья в поднебесье спускался на грешную землю и нередко узнавал о новых, иногда весьма высокопоставленных любовниках жены (та работала в правительственном стационаре, так что клиентов особо искать было незачем: в стационар часто ложились практически здоровые большие начальники, чтобы отдохнуть и пройти плавное обследование. И трудно было здоровому восточному мужику не завестись при виде русской красавицы, каковой была юная кандидатша по внутренним болезням. Сергей поначалу не сразу и специальность запомнил: гастроэнтеролог. Лаборант-альпинист бил красавиц жену, но не бросал: другой такой в городе не было. Вторая подружка Любы была прямо с обложки журнала мод: профессиональная портниха, она тем не менее, бегала к Любе советоваться, как воплотить в материале (и каком) ту или иную новинку из польского журнала "Ванда". Разумеется, дело было не только в портняжьих интересах - когда подруги долго не виделись, разговор почти без подготовки переходил на то, что им было ближе всего. Сергей иногда улавливал (хотя при нем разговоры на "запретные" темы прекращались, чаще всего с возбужденно-игривыми улыбками, хранившими от него миллион и маленькую тележку тайн, но он не придавал этому особого значения). Он подолгу сидел на кухне, пока в большой комнате стирались, рассматривались выкройки и сплетничали, иногда уходил прогуляться и нередко вспоминал тот анекдот, когда еврей-экономист приходил после сверхурочной работы домой и каждый раз заставал у Сары нового любовника в постели, та отсылала его пить кофе на кухню. Он уже подумывал, не пойти ли и ему к доктору и спросить, не вредно ли ему так много кофе. Сначала об этом думалось спокойно, тем более, что иногда он использовал это время, чтобы посмотреть свою квартиру, "отметиться", чтоб ретивые соседи не настучали, что он здесь не живет и чтоб не возникли проблемы. Иногда навещал редких знакомых, с которыми еще сохранились более-менее открытые отношения. Он давно не удивлялся, что за час хоть бы по городу - особенно по его центру, - он здоровался, а иногда останавливался перекинуться парой фраз с несколькими десятками человек, хотя понимал, что вся эта вежливость - обычная игра. Всем было известно, что он давно ушел из журналистики, а значит, из значимых фигур на игровой доске жизни превратился в обыкновенную пешку. Но некоторые, на всякий случай, широко улыбались: вдруг фортуна повернется лицом к Сергею и он снова окажется там, откуда легко достать не только маленького человека, а при желании - завалить и крупную бюрократическую дичь. Но знающие понимали: вряд ли Сергею удастся подняться до журналиста партийной газеты - туда беспартийных и со знанием прошлых грешков путь был закрыт. В лучшем случае помощник вот такого не идеологического министерства, или редактор в издательстве - вообще мышиная работа и самое большое зернышко там - бутылка водки от местного Льва Толстого или Пушкина, проталкивавших свои классические по провинциальному убожеству книжки, которые, тем не менее, в перспективе сулили членство в СП, и, как следствие - пропуск в правительственную клинику, улучшенная квартира, поездки по стране и зарубеж, хотя для русских это членство было весьма призрачно. Вот почему так дешево стоили подношения редакторам русских авторов. Но иногда ему не хотелось никуда уходить, особенно с наступлением местной не то зимы, не то осени, тем более, если он накануне побывал в своей квартире - нужно было взять что-нибудь из вещей или отнести на место взятую раньше книгу. Тогда его Любины гостьи начинали раздражать, он нередко язвительно отвечал на их вопросы, хотя вроде говорилось все в шутку. Но после одного случая его грубость часто стала явной и неприкрытой даже фальшиво-шутливым тоном. Он вышел из "Академкниги" где время от времени смотрел новинки и увидел, что рядом, на остановке такси, стоит сразу несколько свободных машин. Потом он узнал причину столь необычного явления: оказалось, что шофера накануне получили премиальные и вечером решили посидеть в "Рохате", а машины потом одна за другой переехали с другой стороны улицы. Предложения превысили спрос. Но самое удивительное было в том, что за рулем одной из машин сидел бывший известный футболист, пути их иногда пересекались где-нибудь в бассейне на стадионе или даже в игре в парагвай во время тренировок. Вадим спросил его: "Куда едем?". Сергей коротко бросил: "К телестудии". Вадим спросил почти дурашливо: "Ты - не к Любе заглянуть под юбку?". Сергей ответил бы утвердительно, если не вот эта "юбка". Он отрицательно кивнул головой, а Вадим, как старому знакомому, посочувствовал: "А зря. Стоит попробовать... Мы с Альбертом (Сергей знал этого чемпиона республики по фехтованию, как что - пару бутылок водки, закуску и до утра гудим... У нее и подружки классные". И Вадим назвал и кандидата меднаук, и модельершу. "Она, между прочим, безотказная. Как и ее подружки. Правда, всех подряд не привечают. Но если кто-то приехал со мной - все - обслуживание по высшему разряду. И представь - денег не берут - просто мы стол накрываем. Ну и она салатики там порежет, кофе-мофе...". Сергей спросил: "Часто ли они ездят туда сейчас". Да что ты, я как женился - все. Как привязанный. Моя по телефону через диспетчера узнает, где я. Под предлогом, что мол, хочет все к приезду на стол поставить. Ну а наши диспетчерши - что Соня, что Нина - рады доложить. Все ведь понимают, стервы...". И Альберт женился. Так там любовь... Он от жены - никуда... Не знаю, сколько лет он будет хранить такую верность. Я бы тебя и сейчас к Любе завез - был бы рад знакомству. Сто раз сказал бы спасибо. Да неизвестно, дома ли она...".
Сергей вышел у телестудии, и вопреки сопротивлению Вадима, отдал положенный рубль. Он был рад, что Люба уже ушла на работу, иначе она по его лицу поняла бы, что он расстроен неспроста. У Сергея было несколько часов для размышлений. Поначалу он просто подумал о Любе и ее подругах: "Вот бл.ди!". Но потом, под влиянием некоторых уроков, когда перед ним открывали правду все до конца, он попытался спокойно оценить услышанное. Действительно, чем Люба и ее подруги отличаются от него с Робертом? Это им можно было иметь в день и ночь столько девушек, сколько вмещал график. Как они сами шутили с Робертом, пахать нам не перепахать, перефразирую классика. Действительно: шелкокомбинат с несколькими тысячами присланными из центральных областей выпускниц ПТУ, швейная фабрика, пединститут, рядом, в Кайраккуме - ковровый комбинат с тысячами практически безотказных девчонок. Он вспоминал, как на редакционной машине они с Робертом ехали после работы вечерело, девочки после работы поужинали и помылись - и как большая цепь со смехом преградила им дорогу. Они оказались на высоте: натолкали полный газон - уместилось пятнадцать девчонок!
– они визжали и смеялись, но не спрашивали, куда их везут. В квартире Сергея они заняли сразу все пространство и Сергей ответил, что в доме стало радостно и легко - девчонки же! Тут же снарядили команду, которую возглавил Роберт, в ближайший магазин. Звать знакомых парней они не хотели - не тот случай и им совсем не хотелось раскрывать все свои личные дела. Стол соорудили из одной из раскладушек, а его небольшой стол служил местом приготовления и складирования. Сергей не сдержался и провозгласил тост за весну в его доме, хотя и на улице была еще весна - конец мая и дожди еще смывали пыль с деревьев и строений. Странно, но в этот день у них не осталась ни одна девчонка: тоже друг перед другом соблюдают правила игры. Но и он, и Роберт, успели выделить нескольких и назначить свидания каждой отдельно на ближайшие дни. Первой у него была Алена - красавица из Ярославля, а Роберту утер ему нос тем, что выбрал единственную не русскую в компании - полугрузинку Нану с красивейшим кольцом на руке и кольцо в тот же миг перекочевало к Роберту, как только он ляпнул, что таких красивых колец не видал ни разу. Они думали, что кольцо ширпотребовская поделка, но потом с удивлением увидели, что это было черное, с кованым рисунком серебро с голубовато-зеленым камнем, имени которому они не знали. Роберт опешил от такого подарка, но к встрече с Наной занял денег, и купил точно такого же размера самой дорогой пробы с почти таким же зеленоватым камешком, только здесь они знали точно: изумруд. Роберт рассказывал, как он после ласк в темноте одел на пальчик Наны колечко и как она сопротивлялась подарку и радовалась одновременно и оставила его только тогда, когда Роберт поклялся ей любить ее с этим кольцом еще сильнее. И в самом деле - Нана оказалась самой длинной связью Роберта в его жизни. Но это - другая история. Так что он хочет от Любы? Они что, торговали своим телом? (Нет. Имели мужчин? А почему нет? И эти иаксиситы, бывшие классные спортсмены, красивы и здоровы, и языки у всех - отсюда до Москвы. Он как-то некстати вспомнил откровенность Любы в ответ на рассказы медички, какой у нее опыт общения с мужчинами. Что, мол, до мужа она жила примерно с четверыми. На что Люба заметила: "А моя тетушка в Ленинграде только официально была замужем семнадцать раз". И - засмеялась. Знала - что неофициально у тетушки было, наверное, не один раз по семнадцатью. А Люба продолжила: "Она меня учила: живи, дорогая, пока молода, для себя. А то постареешь и сможешь с ужасом открыть для себя, что посвятила жизнь ничтожеству. Мужики часто только к концу жизни открывают свою истинную суть". Сергей думал, что тетя, наверное, научила Любу не только этой премудрости - видимо, открыла многое ей из тайн любовных утех, которые, конечно, не в письменной форме, но в определенной среде хранились в этом городе и Любина тетя наверняка хорошо знала носителей идей свободной любви и участников сексуальной революции конца прошлого и начала нынешнего века: Да тетя и сама, наверное, успела поучаствовать в этом процессе: она была 1891 года рождения и к моменту рассказа уже три года как отгуляла, отсоветовала и отвспоминала. Сергей решил, что все погулюшки Любы и ее подруг - в прошлом. Он ведь лучше других знал, какую любовь дарит ему (он хотел сказать "жена", но они не были зарегистрированы, а в разряд подруг она тоже не попадала). И он продолжил дальше - его радость: так часто он называл ее в минуты наслаждений и это было правдой.
Но чуть ли не следом за рассказом Вадима его ждало еще одно открытие. На одной из вечеринок в этом же доме, через подъезд, его начала кадрить одна из режиссерж телевидения. Когда в большой квартире они остались одни в большой комнате, Жанна делала недвусмысленные ходы и предложения. Он коротко бросил ей: "Извини, Жанка, но я - занят". Та засмеялась и сказала: Дурочок! Ты думаешь - твоя Люба - святая? Да она очень скоро начнет навешивать тебе рожки, если уже не навешивает! Ее Артемий метался еще и потому, что не раз ловил ее. Даже вот в этой квартире. Все ведь целый день на работе и Ида всегда давала ей ключ, особенно если муж в командировке. Как-то соседи позвонили в аппаратную Артемию. Он застукал их. Так ейный хахель со второго этажа прыгнул - ногу сломал. Повезло - рядом мужик стоял с "жигулями" - увез его. А то если бы Артемий успел оббежать дом - он бы ему еще и руки обломал - он мужик - о-го-го!".
– "Наверное, страшный, как атомная война, раз она от него гуляла?".
– "Ну да! Полукровка - наполовину поляк, наполовину швед. Парень - что надо! Все у него в порядке. Наши деки, пока его не приручила Люба, те, кто побывал с ним - в полном восторге. Так что дело в другом...". Жанка не стесняясь, рассказала, что Любу возили и в высокие кабинеты и на загородные дачи в спецмашинах, а в Крым она ездила отдыхать вроде одна, но и она, Жанка (через Иду) знала, что Люба поехал туда с замминистра торговли и рассказывал потом о немыслимых ночах и немыслимом обслуживании: у замминистра был дом в Крыму с обслугой, шофером и машиной. Но самое поразительное: Люба слетала на пять дней вместе со своим восточным эмиром к тогда еще живой тете в Питер, тетя приняла их весьма радушно - возможно, из-за кучи дорогих подарков, возможно - из-за понимания того, какой выгодный и страстный роман у любимой племянницы". Люба поехала к тетке не просто так; - продолжала Жанка.
– Надо было где-то припрятать подарки от ее ишака. Видел шубу на ней?
– она привезла ее из Питера после смерти тети - вроде наследство от тети. И серьги - с бриллиантами. И кольца. И несколько платьев. И даже - японскую посуду. Вот, мой милый наивный человек! Артемий долго мучился. Один раз даже врезал Любе по физиономии - неделю та не выходила из дому - позвонила, сказала, что страшная мигрень и мол, лечат ее. Не помогло. Бил свою медичку и ее муж. Одна модельерша - свободная птица. Бросила мужа еще лет пять назад, а сына забросила родителям в тот же Питер. Так что видишь - у них там с Любкой еще и совместная родня...". Сергей все равно не пошел на контакт с Жанкой, но стал реалистичней смотреть и на Любу, и на ее подруг. Все
– размышлял он. Тогда все отношения между мужчиной и женщиной - миф? И почему они с Робертом так неиствовали в святом городе - Ходженте? Было же - и не раз!
– когда он занимался любовью с какой-нибудь юной ковровщицей, ткачихой или студенткой ну почти механически. А девчонки иногда просто плакали от счастья близости. Что это?
– веление природы? И девочки, "нарвавшись на них с Робертом (не Ваньки же из деревни, тем более - не чабаны с гор) были рады интиму? И понимали - этих в мужья не заарканешь? А Земма?". Как только всплывало ее имя, он сразу понимал, что ни одной женщины никогда и ни при каких условиях не удалось бы ахмурить его. Он чувствовал, что даже при воспоминании о ней большая и теплая волна охватывала его, было больно - сладко, возвышенно и божественно. "Неужели есть эта штука - настоящая любовь и ему посчастливилось встретить ее, только вот она не откликнулась на его чувство. Что-то было в нем не так? Наверное. Хотя он и не проявлял при ней никаких таких качеств, что могло бы развести их. Это не с Любой. Он ловил себя на том, что его раздражает в Любе и ее гостьях то, что неудобно ему. "Ага, говорил он сам себе, когда анализировал ситуацию.
– Моя светлость не хочет того-то и того-то. А чего она хочет? Чтобы все было - по ее желанию? Чтобы все, так сказать, автоматом подстраивались под него? Не удалось стать самым наикрупнейшим поэтом и заставить мир, замерев от восторга, любоваться им и исполнять все его, самые немыслимые желания, так будем уедать других по мелочам? Так сказать, тщеславие, разменянное на самые мелкие монеты?". Он начинал злиться сам на себя, чувствовать тупиковость ситуации - и не находил из нее выхода. "Что делать? Уговорить Любу зарегистрировать брак и тихонько вот так жить, старея? А Жанка? Если Люба через год или раньше начнет навешивать ему рожки (разве это возраст для такой красавицы - тридцать три, что он будет делать? Ну, побьет ее, как Артемий? А дальше? Развод? А дальше? При всех недостатках Любы (а кто знает - может, в желании погулять проявляется ее высшая женская суть?) - она - женщина высшего класса во всем: от умения любить, до штопки перчатки. Вот только книг читать она не хочет, тем более - ходить на концерты". "Все это есть у меня дома". И ей трудно возразить. Она ведь живет в мире звуков, спектаклей, новостей и так далее. Хотя он точно знал, что она ни в жизни не назовет столицы Перу или тем более - Зибабаве, хотя чуть ли не ежедневно читает новости и все это повторяется там с определенной периодичностью. Когда она со смехом призналась, что не знает, какой город - столицы Люксембурга и он попенял ей - что это элементарно, она вроде даже со смущением засмеялась: "Ну какая мне разница какой город столица в Люксембурге - Париж или Женева". Он шутя спросил ее а столицами каких государств...". Она почти обиделась: "Ты меня совсем за дуру принимаешь. Париж - это столица Франции, а Женева - Швейцарии". Он бы мог поступить по иному, а не так, как поступил: мог бы обнять ее, ласково поцеловать и шепнуть на ушко, что со Швейцарией она - ошибается. Но то злобное, что иногда прорывалось, чтобы показать другим их место, толкнуло его на злую фразу: "Жаль, что ты не держишь дома справочников. А то могла бы расширить свои познания по Швейцарии". Она искренне удивилась, поскольку была абсолютно уверена, что именно Женева столица Швейцарии. Чаще всего же называют ее. И там - разные международные организации. Она помнит - читала в "Новостях", на что он почти зло ей заметил: "Из бразильских городов чаще всего называют Рио-де-Жанейро, но это не значит, что этот город - столица Бразилии. Она, по простоте душевной, почти спонтанно спросила: "А какой?". И он опять, не унимая беса внутри, ответил: "Как и в Люксембурге", чем совсем запутал ее, так как она явно не могла сообразить, какое отношение государство Люксембург имеет к столице Бразилии.
Уже через полгода после их совместного житья он словно освободился от волшебства первых совместных дней и даже недель, теперь его все больше раздражали стрижки и закулисные интрижки, о которых тихонько переговаривались и посмеивались подружки Любы, он давно был с ними бесцеремонен. Он уже не так восхищался и кулинарным мастерством Любы. Как-то раз, в воскресенье, он уехал посмотреть свой дом, а она, прийдя после дневного тракта, не успела приготовить обед. Он застал ее, когда в кастрюле что-то кипело, швырчало в сковородке, а Люба торопливо, не как всегда, изящно резала салат с луком из поздних, до нового года сохранявшихся помидор на этом южном юге. Он, голодный, схватил с легкой зеленью помидор - тот был горьковат без масла, Люба по бытовому попросила: "Да подожди пять минут! Не умрешь!". Он, недовольный вкусом помидора или чем еще, сказал: "Да что ты с ними возишься!". Разрежь на четыре дольки - и все".
– "Это ты сам себе будешь так делать. Понял!".
В голосе любы не было особого раздражения, но в нем послышался отзвук на те его резкости, которые она так долго терпела, терпела, видимо, потому, что ценила его как мужчину. А, возможно, и как человека? Наверное, он не очень проигрывал в уме и образовании ее маргиналу, а если бы и проигрывал, то совсем немного. Иначе подержала бы на роди любовника. Хотя... может, единственное, что ее устраивает - интим? И, насытившись им, она разорвет их отношения? По крайней мере сегодня она этой репликой - когда будешь для себя делать сам - сумела показать и кто в доме хозяин.
Но недовольство Любы его раздражительностью никак не отразились на их отношениях: Сергей потом будет пытаться докопаться, по своей профессиональной привычке и благодаря урокам жизни до основы: у Любы, несмотря на то, что она не могла ни в жизнь отличить Кито от Киото, было свое ощущение окружающего мира, она прекрасно чувствовала, где может быть опасность конфликта, ссоры, ненужной напряженности. Она и на работе искренне озаряла всех своей красотой и улыбкой и работала без каких-либо конфликтов. Работа для нее была нечто вроде удовольствия, где ей не надо (и не хотелось) докапываться до разных глубин. Она так и сказала ему как-то: "Ну что ты пристал ко мне, кто такй Бен Белла. Видела я его в гробу в белых тапочках. У меня хватает других забот". И тут же, улыбнувшись, приласкала его, сказав: "Это же куда важнее, чем знать какого-то Бен Беллу".
Конечно, ему было лестно, что самая популярная женщина в республике его (он опять споткнулся: жена?), но и Любе льстило, что и ее подруги, и менее знакомые молодые женщины строили глазки ее Сергею. Нередко - сами приглашали танцевать и с некоторыми - кому было еще до тридцати - он показывал класс не только вошедшем в моду твисте, но и в чуть устаревшем рок-н-роле.
Наверное, поэтому Жанка, встретив его в троллейбусе, сказала: "Мне надо с тобой поговорить". И по недолгой дороге открыла ему, что муж Любы, Вадим, передал для Любы с нарочным письмо - откуда все и стало известно. Он не стал посылать его на домашний адрес, понимая, что почту может брать и Сергей. "Наверное, он собирается вернуться к Любе", - заключила Жанка свой рассказ. Сергей тут же вспомнил, как Люба с месяц назад была несколько расстроена и теперь он понял причину, хотя тогда все отнес просто к усталости, или обычному женскому недомоганию. Ну а если бы узнал о письме, тогда что? Вряд ли стоит беспокоиться: только двое знают, что связывает их и у него не было сомнений, что он - лучший и самый любимый мужчина в ее жизни. Но пришла весна - ровно год назад он познакомился с Любой, и вместе с нею грянул гром. Но не тот - гром здесь, на юге, начинали грохотать уже в середине марта: Люба пришла домой явно взвинченная и сказала: "Приехал мой муж". Вот так и сказала: "мой муж". Этими тремя словами, без всяких объяснений, ему было сказано, что первый в ее жизни - не он. Надо бы было сразу собрать свои личные вещи - они уместились бы в один чемодан - и уйти. Но ему не верилось, что он второй раз в жизни терпит сокрушительное поражение. Пусть Люба была не Земмой. Но что это была, как говорили между собой мужчины - высший класс, - соответствовало действительности. Он спросил ее: "Он придет сюда?".
– "Ну что ты! Пока ты здесь - не придет точно. Да я его еще и не видела - он мне звонил в гримерную".
Он помнит, как утром Люба ушла из дому - он понял - на встречу с мужем, потому что не прощалась с ним обычными ласковыми прикосноваениями и поцелуями, шутливыми: "Смотри, дождись меня! Не вздумай по девочкам бегать!". Вечером он видел ее в эфире (ни одна душа не могла бы сказать, что у Любы что-то происходит в доме. Но когда закончился эфир и Люба должна была прийти домой, по долгой паузе) до телестудии черепашьим шагом - пять минут ходьбы - он понял, что она встречалась со своим (бывшим?) мужем. Он думал она поговорит с ним и придет домой. Но через полчаса раздался звонок. Люба спросила: "Это - ты?" - явное свидетельство волнения, поскольку было нелепо задавать такой вопрос, звоня себе домой, где кроме Сергея в полночь просто не могло быть никого другого. Он ответил: "Ну конечно я - кто же еще". Люба сделала паузу и потом сказала: "Ты, наверное, понял, что я вернулась к мужу. Давай не будем ничего выяснять. Хорошо? Это ведь ничего не изменит". Он знал, что утром она придет домой и придет одна. Хотя это и была когда-то квартира Вадима (как нарочно Люба ровно неделю назад переоформила на себя ордер), тот вряд ли придет сюда, пока в его доме есть следы пребывания другого мужчины. Сергей собрал чемодан, не забыл взять даже зубную щетку и вызвал такси: в три ночи никто из соседей не видел его эвакуацию. Он отнес чемодан к себе и на этой вернулся назад. Поражение. Или нет? Может, Люба поддалась минутному чувству? В конце концов - что он ей сделал плохого? Как к мужчине у нее не было к нему никаких претензий и часто она ласково щебетала ему на ушко, как любит она вот таких здоровых и крепких, кто если уж прижмет - так прижмет. К тому же он был абсолютно чистоплотен - день начинал и заканчивал в душе, никогда не позволял себе - даже в выходной встать и не побриться. Не было ни разу, чтобы он более двух дней носил какую-нибудь рубашку, - азиатская пыль из-за одного воротничка заставляла его менять их каждый день. Один раз он для смеху персчитал рубашку. "Разве это много?
– обращался он к Любе.
– Только очко. До буры - далеко". Люба смеялась - она не знала, что такое очко. Вернее, знала про то очко, что бывает в туалете, а не в игре. Он объяснил ей, что очко - это двадцать один. А бура - друга игра - там выигрыш - тридцать три. Люба спрашивала: "Ты не из банды?". Он отвечал ей, что они, родившиеся за пять-шесть лет до войны - все из банды. Прошли и Рим, и Крым и колонии. А уж игра в карты - он пошутил: "Национальный вид спорта рабочих окраин". Он еще вспомнит, как научился преодолевать влияние среды, как занялся спортом, как стал читать книги. Но сейчас он не знал, где выход. Уйти просто так и все? Отступить, уступить такую женщину? Он не знал, что делать. Ходил по квартире и неожиданно в голову ему пришла мысль: она же утром придет домой. Он будет на работе. Вернее, уйдет совсем. И если он будет ей нужен - позвонит ему домой. Он взял большой лист бумаги из пачки - иногда он дома доводил до ума на машинке разные постановления и записки. И начал писать. Первую решил повесить прямо у вешалки - увидит сразу. Потом просчитал все места, куда она обязательно заглянет: в ванную и даже туалет, на кухню и в спальне, на кинескоп телевизора и в буфет, в ящики шифоньера (она же проверит, все ли он забрал). Он помнил, что в каждой из записок он обыгрывал ее имя. Первая была самой короткой: "Любимая Люба!". Потом шли вариации: "Любовь навеки - это ты". В буфете он приспособил листок, на котором было написано: "Любушка-голубушка". На кухонном столе - даже строчку из Щипачева приспособил: "Любовью дорожить умейте". А на экране телевизора красовалась такая: "Никого не хочу видеть здесь, кроме Любы") он хотел написать моей, но чувствовал, что это может и не так). В шифоньер положил совсем глупую: "Моя любовь - не струйка дыма" написал не случайно, - ему нравился этот романс в исполнении Сабадашева и у себя дома крутил ей эту пластинку (изредка он с Любой посещал и свой дом и даже она - опрятница и художник по натуре, восхитилась порядком и чистотой, его вкусом - столько у них общего!
– и дурашливо кружил ее в танце и подпевал всего одним слогом: "Ля-ля! Ля-ля-ля!" - понимая, что песнь всерьез - будет даже очень глупо. Он рассовал и понаписал таких записок не менее двух десятков, но где-то контролировал себя: в слишком потаенные места прятать нельзя - со временем их может обнаружить Любин муж) оказывается, по большому счету он уже принимал свое поражение и тогда все эти записки носили унижающий для него характер, и если бы не связанные с их совместным житьем некоторые фразы, то вообще выглядели бы глупейшим фарсом. Хотя - не глупейший - разве лучше?
Он ушел утром, бросив ключ от ее квартиры в почтовый ящик, и, зная когда она появляется дома, позвонил, чтобы убедиться, что она пришла домой, достала его газеты (на второе полугодие их совместной жизни он все выписал сюда - не ездить же за почтой на другой конец города каждый день. Там примерно раз в неделю он вынимал письма, иногда даже - от некоторых иногородних подруг по случаю, скажем, дня армии. Да, Люба была дома. Сразу спросила: "Сережа, это ты?". Отмалчиваться было глупо. Он ответил. И услышал, то, что не ожидал: "Ты приезжай сегодня вечером. Нам надо поговорить". Он знал, что у нее вечером - дежурство, но, видимо, разговор слишком важен. Может, она решила остаться с ним? Тогда - почему уходила к мужу? Наверняка ночевали у ее сестры. Или что-то сразу не сложилось с прежним мужем? Или тот, после него, как мужчина оказался пресным? Он до конца дня ломал голову, надеялся на самое лучшее. По пути купил коробку конфет и цветы. И по тому, как Люба сказала: "Ну - это лишнее", - понял, что ошибся. Она усадила его, поставила чай. Разговаривала с ним добрым тоном, почти ласково. "Ты не обижайся, - подытожила она разговор, во время которого высказала ему массу мелких, но тонких замечаний: и о хлопаньи дверьми, и недовольный тон, и резкие реплики в адрес ее подруг, - но ты - нетерпим. Это же - мои подруги. И моя - жизнь. Я ведь имею право на какие-то отношения с другими людьми. Вадим никогда себе ничего подобного не позволял. И то, что было между нами (она стала подыскивать фразу) неприятное - мы оба перешагнули". Но он знал все то, что было между ними. И потому спросил: "Неужели я - хуже его?". Она ответила коротко: "Если бы Вадим полгода назад начал писать мне письма и приехал бы - я осталась бы с тобой. Но за полгода слишком много чего я открыла в тебе". Он спросил: чего? Ну вот та же твоя нетерпимость. А твоя раздраженность, что я не знала, какой город - столица Швейцарии? Уверяю тебя - тысячи пар живут счастливо, где не только она, но и муж ничего не знает ни о Швейцарии, ни о ее столице... Это все очень плохо, Сережа. Ты - нетерпим. Думаю, дальше все будет только хуже. Я вернулась к Вадиму. С тобой я решила поговорить, чтобы ты не думал, что я так легковесно все решила. Нет. Мне было трудно сделать этот шаг. У Вадика тоже есть свои недостатки. Может, с их, европейской точки зрения, это достоинства, н мы, русские, смотрим на все немножко по другому. Но он любое негативное чувство подавит в себе - вида не покажет. А - простит меня - хамски держаться с женщинами - для него это вообще дикость. Все мои подруги любили его. А тебя - никто... "Сделай вывод на будущее - если сможешь". Потом, когда прошло около года, он начал осознавать, что его эти записочки по столам, буфетам и шифоньерам с туалетами - все из той же серии - уязвленного самолюбия, не желания посмотреть правде в глаза (Липкинда под руками не оказалось), даже точнее - все то же проявление тщеславия быть лучшим и наипервейшим, но, оказывается, претендентов на первые места тоже хватает. Он бы вообще (хотя верилось мало) почти спокойно перенес потерю Любы, решив, что ты преувеличила его недостатки (мало ли что бывает в семьях - тысячу раз слышал он. Но у них - была семья? И, может, легче простят внеплановую обмывку чего-нибудь, чем вот то отношение, которое засекла Люба и не говорила ему до того момента, пока не появился муж?). Он не знал, случайно или нет с ним о его делах заговорила Жанка - наверное, не случайно: Люба видела, что из всех знакомых у Сергея с ней был самый лучший контакт. Жанка в тот день поехала даже к нему домой. Пили сухое вино. И Жанка сказала: "Сережа! Ты - не обижайся. Но ты - сам виноват. Если бы Вадим приехал полгода назад - Люба осталась бы с тобой. Просто за последние месяцы Люба поняла, что ты нетерпим". Он был поражен одинаковой формулировкой - и о нетерпимости и о роли этих последних полгода. Он даже остановил Жанку: "Подожди, подожди. Как ты сказала? Нетерпим? И что