Тщеславие
Шрифт:
Сергей не был специалистом по психам, но его этот мир и тревожил, и притягивал: он все старался разобраться в самом себе: как это могло быть, что он, не верящий ни в черта, ни в бога, ни в птичий грай. Испытывал по ночам жуткую тревогу, казалось, что как только он уснет, явится кто-то из умерших, утонувший еще в третьем классе Петька или неожиданно (в двадцать семь лет!) умерший от инфаркта талантливый математик Руслан. А несколько лет назад, когда неожиданно от сердечного приступа умер в горах в командировке их сотрудник Веня, он в день похорон вообще пошел ночевать к Роберту сказал, что дома ему сегодня очень тоскливо. Роберт и его жена Полина тактично и без разных расспросов разместили его, а утром, когда он умывался, Полина заботливо бросила ему, чтобы он слышал через двери: "Сергей Георгиевич! Твое полотенце -с желтой полоской. А зубная щетка - зеленая. Это - китайская. Очень хорошая!". Он было, пытался отбрыкаться от щетки, но Полина сказала, что она купила их в свое время целый блок - и самим хватит на сто лет, и для гостей, если кто заночует. "Я отдала тогда за них - не поверишь - целых восемнадцать рублей - в коробке было тридцать штук. Так что не переживай - их еще надолго хватит". Но щетки мелькнули - как птицы в облаках. А его, зеленая, пронзила тучи и вдруг превратилась в стреловидное тело суперистребителя - "И-165", разрывающего грозу, тучи и самого рождавшего гром. У американцев таких машин пока не было. А Александра Ильинична сказала Сергею: "Вот видите, какие странные формы помешательства могут быть. Ведь все говорит логично. Он тут мне рассказывал, кто что любит из братьев Шенгелая, что Эльдар, мол, любит бывать на пленэре что Шукшин очень волнуется на съемках собственных фильмов, что один лауреат-разлауреат поменял постаревшую жену на молодую парикмахершу ну и так далее. Все убедительно. Как понимаете, один человек не может бывать и там и сям, дружить сразу и с Толомушем Океевым и Мехелайтисом, и, главное, всем им помогать и всех направлять. Если бы не эта география с биографией, вряд ли сразу и сообразишь, что перед тобой - маньяк. Да, да!
– маньяк! Но вот что его сорвало в этот штопор? Что? О себе я знаю почти все. А вот его понять не могу. Врачи такой информацией с больными не делятся. Может, вам удастся открыть секрет?". Сергей уже серьезно относился к советам Александры Ильиничны. Тем более, что за обедом главврач казал: "Видите?
– Некоторых больных до приступа можно считать вполне нормальными людьми. Вот та же Александра Ильинична. Абсолютна нормальна до приступа. С ней можно говорить на любые темы". Сергей поинтересовался, кем была Александра Ильинична до болезни. Главврач ответил: "Вы не поверите, но она - тоже врач. Только весьма узкой специализации: эпидемиолог".
– "Но что послужило причиной ее заболевания?".
– "Это для нас и не понятно. У нее - очень хорошая семья. По линии отца и матери - никто не страдал душевными расстройствами. Муж, он кстати, тоже врач -эпидемиолог, работает на кафедре в мединституте, навещает ее не реже одного раза в месяц. Он, между прочим, выдвинул неслыханную в наших кругах гипотезу ее заболевания: укус какого-то вида клеща. И объясняет, что яд этого клеща имеет период полураспада что-то наподобие стронция. Он даже вывел график выброса очередных доз в мозг. И знаете - его расчеты находят практическое подтверждение. Можно было бы принять на веру, если бы точно такие же характеристики не носили другие подобные заболевания". Сергей поинтересовался, как долго живут такие больные. Главврач улыбнулся улыбкой философа: "Не переживайте - до ста лет никто не живет. Нарушение деятельности центральной нервной системы - слишком серьезное дело...".
– "И даже те, кто находится все время как бы в стабильном состоянии? Ну как наш Павел Анатольевич. Так сказать, состояние ремиссии". Сергей поинтересовался, что привело сюда Павла Анатольевича, откуда у него эти познания из мира кинематографа. Главврача вдруг ошарашил Сергей: "Как вам ни
– "Не думаю, а знаю точно. Его мания - своеобразное отрицание униженности в жизни. Жаль, конечно, человека. Но дело - не в Павле Анатольевиче... Посмотрим шире. Есть ли у цивилизации пути снятия напряжения у людей, задвинутых не в нишу, нет, - в узкую щель бытия. Изо дня в день автобус (троллейбус, трамвай или метро - какая разница!) - контора - опять транспорт, дом, бедность. И - никаких перспектив. На работе для любого он предмет для выражения презрения. Даже уборщица - выше. Чуть что - бросит, уйдет. Этим - уходить некуда. Павел Анатольевич жил у жены, в однокомнатной квартире. Развелись. Он оказался на квартире. Вот тут его сопротивления не выдержали. Лежал в Кащенко. Потом вроде наступила длительная ремиссия. Уехал к сестре сюда. Маленькая пенсия. Безделье. Обострение. И вот - он у нас... Вот так...". Сергей понял, что хотя главный ни слова не сказал о социализме и пути решения противоречий в нем, было понятно, что такие противоречия будут ликвидированы ой как не скоро. И Сергей подумал: вот если бы он попал сюда в те времена, когда работал в молодежной газете. Уж если вокруг статьи "Дом шофера - кабина" было столько явного и тайного, но напиши ни о том, что приводит человека в иное состояние, вряд ли кто решил бы дать такой материал. А ведь такому, как Павел Анатольевич, очень хотелось быть человеком. Значимым. Но в эту значимость пути у него не было. Оставался мир фантазии. Потом он стал его реальностью. Сергей на мгновение задумался и даже увидел заголовок этой небывало смелой статьи: "Хочется быть человеком". Можно было бы дописать - а не Акакием Акакиевичем, но кто же допустит параллели между проклятым царизмом и сияющим социализмом? Но все же.. Только желание статьи человеком увело Павла Анатольевича в другой мир? Почему его мир все время пересекается только с именами знаменитостей? Неужели понятие человек связано только с известностью? Так сказать, с воспарением над другими? Неужели в сути драмы этого небольшого редактора из Госкино лежит все то же тщеславие? Неужели оно главный двигатель человеческой инициативы? Тогда - грош цена этому прогрессу, всей этой мишуре, всем званиям и лауреатствам. Они - только способ возвыситься над другими? Возможность показать свою необычность? Точнее, свою небыдлость. А остальные, выходит быдло? И как интересно закукливаются в сою псевдозначимость и подразумеваемую гениальность, на худой конец - талантливость все его бывшие, совсем недавние коллеги по кино. Здесь это было куда более явно, чем в молодежной газете, где проявление гениальности или суперталантливости было отложено на потом, на время работы в большой газете, в издании книг, и, конечно, романа - газета же дает такое знание жизни! Почти каждый помнил совет классика не задерживаться долго в газете, а то, мол, язык станет серым заштампованным. Читал ли этот классик того же Хемингуэя, где расписные красоты русской прозы прошлого века просто неведомы? От классиков прозы его стремительно рвануло в мир поэзии, мелькнула фраза "как делать стихи", отозвалась болью, непонятной ошибкой, заблуждением, вообще непостижимостью нужно ли ЭТО в вообще кому-нибудь? Поэзия умирает - эта строка, или рассуждение известного поэта не успокаивали: может, она и умирает в том смысле, как собирался творить он, как писал его кумир. Как писал тот же Липкинд. Но песни, песни! Разве творцы народных песен мечтали о славе, о гонорарах, о званиях и премиях, виллах в Перелкино или на берегу Черного моря? Наверное, поэзия существует сама по себе, и счастлив тот, кто зафиксирует ее из ничего, из эфира - в нужные строчки и придаст ей нужную мелодию. Существует ли точно так же кино? Плывет вот такой образный кусок параллельной действительности, пока какой-нибудь Бергман или Феллини не увидит его, не возьмет и не зафиксирует. Но в этом случает вряд ли это делается бескорыстно. Правда, есть случаи, когда человек, это чувство, нет, дар, из неорганизованной материи вытащить что-то, считает божественным, не принадлежащим тебе и не берет за это деньги. Ну та же американская певица Джоан Боэз. Миллионы могла бы иметь. А поет - бесплатно. Говорит, за песни грех брать деньги. И Мириам Макеба? Какие деньги сулили ей в штатах!
– нет, говорит, буду петь для родного народа, пусть и без денег. Как любое творчество стало товаром? Как переломало души людей? А как те, от кого зависит положение ЭТИХ, около искусства, ведут себя жестко и просто по хамски. Словно этим желанием поломать, унизить каждого устанавливают селекционную решетку при пути - наверх - к деньгам и славе. Он помнит просто поразившую его картину в Госкино, куда они приехали с шефом решать вопросы поставки в республику разного кинооборудования. Он стоял в коридоре и курил, как и несколько клерков - до туалета отлучаться, по правилам здешних игр, видимо, было нельзя. В подавляющем человека высотой и длиной коридоре время от времени появлялись человеки с бумаги или без оных, открывали неторопливо - в солидной конторе все должно делаться солидно!
– неимоверной величины двери, каких у них, в провинции не было даже в совмине, и входили в них нет не осторожно, не трусливо, а аккуратно, и Сергей понял, что такой стиль хождения по коридорам (здесь никто не побежит и не пойдет вразвалочку: у бюрократии есть свой ритм и стиль. И вдруг он увидел - в комитете по кино настоящее кино!
– откуда-то сбоку из дверей вышли два могущественных зубра. Сергей успел заметить, что они совершенно не смотрели по сторонам - их не интересовало, идет ли кто навстречу, или нет. Близко кто стоит к стене, торопливо гася сигарету или нет, Сергей заметил только, что словно кто-то неведомой рукой придал всему необходимый порядок в этом коридоре при этих двух зубрах. Уже никто не шел по коридору, никто не курил, не дымил) наверное, голыми пальцами затушили сигарету. Но самое главное - все замерли подоль этой китайской стены конторы и приветливо, с нескрываемым самоунижением смотрели на так же ни тихо, ни быстро, ни демонстративно и не напоказ шествовали эти двое. Они шествовали, как творцы идеологи империи, и смерть грозила маленьким клеркам, кто не смотрел бы на них вежливо и самоуничиженно. Теперь Сергей представил в этой среде Павла Анатольевича, м-а-аленького редактора, чья служебная комната находилась, конечно, совсем на другом этаже и обязательно в каком-нибудь закутке и Павел Анатольевич выходил время от времени из своей комнаты в тот закуток или там апендикс (такие апендиксы есть во всех огромных конторах, где находятся комнаты Акаиев Акакиевичей), ходил в свой туалет и вряд ли знал, какие туалеты на правящем этаже, где сидят все эти председатели, замы председателей, члены коллегии и прочие главные редакторы. Хотя, Сергей давно знал, что у самых больших начальников есть аппартаменты для отдыха - даже у его председателя они были - и там есть не только туалет, но и ванная комната, и диваны, и холодильник и музыка. Он понял, что его Акакий Акакиевич и на "Мосфильме", или студии имени Горького, куда его могли послать решать вопрос вместе с микроскопом (потому что больший вопрос, который можно рассмотреть без микроскопа, чиновнику такого ранга не доверят), боялся коридоров и кабинетов, боялся, как бы не попасться на глаза какому-нибудь Ермашу или там Сизову, не говоря о Павленке, как дрожал и переживал, потому что даже уже хорошо усвоенная манера правильно стоять у стены и правильно смотреть - не спасала от дрожи, от пропасти, от понимания, что никто и не заметит тебя и не оценит, а вот если будешь вести себя не так, ну там громко разговаривать, когда будет шествовать бог, мигом наведут справки и дадут всего один вопрос: - "Что это за хама вы нам прислали?" - и прощай, служба, великий и волшебный мир кино, возможность иногда попасть на просмотр закрытого фильма в Дом кино, увидеть там и Феллини с Бергманом, и Фонду, и Фэй Дануэй в какой-нибудь "Телесети" (ой, что там показывают - ни за что у нас не увидишь. Даже сильнее, чем сцены в кабаре из фильма "Труп моего врага". А на "Мосфильме" сколько встретишь - нечаянно-знаменитых артистов и режиссеров! А сколько народа бывает у них на Пятницкой! Нет, вести себя надо правильно! Теперь у Сергея словно появилось новое зрение. Он начал вспоминать разных маленьких человечков здесь, в провинции, и теперь он понимал, что усмешка, или даже насмешка над ними были проявлением их всеобщего безразличия к судьбам людей. Он вспоминал, как на одном худсовете, ассистент режиссера Гулямов, случайно попавший на столь высокий маджиис, хотел, чтобы и его голос был услышан, а главное, чтобы был замечен он, маленький и щупленький Гулямов, который на всю жизнь останется ассистентом - и ничего более. Его и на худсовет допустили только потому, что обсуждался их филь а Гулямов служил на студии еще, со времен до образования республики - к нему привыкли, как к раритету, иначе попросили бы долго до худсовета оговорено или молча предрешено, кто и что будет говорить - это только непосвященному могло показаться, что тут шла творческая дискуссия - она шла, но по заранее назначенному плану и искренность выступающих давно была отрепетирована, не перед зеркалом, правда, но пираньям этого и не нужно было. А бедный Гулямов ничего этого не знал. Это его незнание и непонимание гарантировали ему до самой смети стабильную должность ассистента режиссера, его маленькие сто пятьдесят рублей, и лишь иногда - какой-нибудь гонорар и тогда у Гулямова был праздник и светилась надежда, что, возможно, его пошлют на высшие сценарные курсы, а потом... Он забывал, что у него не было ни мощного рода, контролирующего ЦК (или хотя бы совмин), ни других, иногда экзотических связей с миром распределителей денег, должностей, званий и прочего. И потому, когда уже закончилось рассуждение, и директор студии с улыбкой льва начал поворачивать свою царскую голову с вопросом: "Ну, я думаю уже все высказались", несчастный Гулямов сказал: "Муаллим, можно, я скажу?". Царская голова устремила на Гулямова взгляд, в котором звучало нечто вроде вопроса: "Тебя, кретин, кто спрашивает?" - и Гулямов сразу осел под этим взглядом импульсом и махнув ручонкой, выдохнул: "Я с ВАМИ абсолютно согласен!..". Они, кто смыслил в кино - играх и кинохудсоветах, потом часто рассказывали по разным поводам ту историю смеялись. Хотя - чего смешного было в этом? На их глазах было продемонстрировано, что одни - настоящие люди, а другие гнет. Ну просто ничтожества. Плакать бы надо, вспоминая этот случай, а они потешались. Художники хреновые. Мастера постижения человеческих тайн. Такое и кино снимали, как могли сопереживать настоящему маленькому человеку. Это теперь Сергей понимал весь ужас этого рукотворного жестокого мира, из которого, похоже, выхода не было. Да, плакать надо было бы, а не смеяться. Но - видимо, будем смеяться. Пока не рассыпимся, не погибнем, сами не понимая, от чего.
Сергею не хотелось уличать Павла Анатольевича в том, что он выдумал свой мир. Но какой смысл?
– Ему ведь объяснили причину этого бзика. Открыть для себя какие6-то тайны? Зачем? Хотя... Если подумать - просто слушать Павла Анатольевича - станет очень быстро скучно. Может, попытаться вжиться в его ситуацию или представить параллельный сюжет с рассказанным его кинематографическим товарищем? Или задать ему другие вопросы? Не о знаменитостях. А совсем о другом. Вечером Сергей извинился перед Александрой Ильиничной, сказал, что он хочет побродить по парку с Павлом Анатольевичем и поговорить с ним.
Павел Анатольевич с воодушевление рассказывал ему, как снимался "Сорок первый", как Чухрай спрашивал его, правильно ли он сделал, что на главную роль пригласил Извицкую, или рассказывал, как снималась знаменитая сцена в фильме "На семи ветрах с Ларисой Лужиной, и как он ушел со съемочной площадки, чтобы не смущать Лорочку. Сергей слушал и ждал случая, как перевести разговор на другое". Павел Анатольевич! А вот те, кто управляет кино (он не мог же его выдать, что главврач рассказал ему всю историю великого деятеля мирового кинематографа) - они ведь наверняка бывали на съемочных площадках - как они себя ведут?". Павел Анатольевич, не меняя интонации, продолжал: "Ну да, ну да! Очень часто. Вот иду один раз я по коридору (наверное, забрел туда, где был я - подумал Сергей), и вижу начальника отдела производства. Ну, думаю, сейчас спросит, приготовил ли я тут Павел Анатольевич на мгновение задумался - новая роль требовала другого объяснения - предложения об оплате зарубежных артистов в картине Бондарчука. Я бросился к себе за бумагами... Знаете - нужные не всегда под руками...". Потом Павел Анатольевич рассказывал что-то о бумагах - правдивый вымышленный рассказ. Сергей сразу представил себе всю картину - словно на широкоформатном экране: вот испуганный Павел Анатольевич метнулся в свой аппендикс - не оглядываясь, не останавливаясь, почти зажмурясь - не узнал ли его начальник управления, как, мобилизовав все свои душевные силенки, вошел как ни в чем не бывало в свою комнату, где сидели еще три или четыре клерка его уровня, или чуть выше, или - чуть ниже - какая вобщем разница! Сергей уже не слышал вершителя судеб современного кинематографа, а уже был им, уже садился за стол и начал перекладывать с места на место различные буклеты, разные журналы - "Советский экран", польский "Фильм", "Искусство кино", но поскольку страх еще не отпустил его, он не мог заниматься бумагами, а рассматривал картинки, и вот уже он говорит с Беатрис Тышкевич (или Барбарой Брыльской?
– но, в принципе, какая разница - обе что надо!), вот он уже советует Эльдару в задуманный им фильм взять лучше Барбару, поскольку ее красота не столь царственна, как у Беатрис, и Эльдар благодарит, говорит, что подумает, и, вероятнее всего, когда сценарий будет утвержден, он пошлет приглашение именно Барбаре. Сергей чувствовал, что картинки в журнале отвлекают его от встречи с кумиром, пусть и не на бронзовом коне, но налитым бюрократической мощью государства и что смять его - т-фу!
– плевое дело! А как надо держаться с начальством, если тебе нужна квартира и ты стоишь на очереди! Вылетел с работы - на новом месте новая очередь на пятнадцать лет. А это уже за пределами пенсионного возраста! Сергей даже передернулся от этих мыслей, подумал, каково человечку все время жить в таком напряге, если он только за эту, сжатую в сотые доли секунды ситуацию, пережил и страх, и унижение, и безысходность. И как от этого спастись? Бедный Гулямов! Вот почему он с любым на этом "Шашлыкфильме" здоровался первым прижимал руку к сердцу и спрашивал,как здоровье, семья и все прочее. Ему, никогда раньше не работавшему в местном или смешанном коллективе все это было в диковинку, но сейчас диковинка открывала свой иной, зловещий смысл. Сергей вылез из шкуры Павла Анатольевича и задал тому вопрос как раз по теме, о которой только что рассуждал его спутник. "Павел Анатольевич! А вот с иностранных съемок трудно вам было получить, ну, скажем, те же доллары?".
– "Да зачем советскому человеку доллары?".
– "Как, зачем? В той же "Березке" такие товары можно отхватить. Джинсы, например". (Сергей повеселел внутри: хорош будет этот в джинсах!), но Павел Анатольевич не уловил ничего плохого и ответил просто: "Что вы, Сергей Егорович! В Комитете не принято ходить в джинсах. А валюта... Даже Бондарчуку за фильм "Ватерлоо" ее не дали: сказали: разве вам не хватает на жизнь? Или вы, советский режиссер, хотите стать миллионером? Это же против нашей морали!".
– "Не знаю, не знаю, - решил подначить идеолога кино Сергей.
– С долларами такую красотку можно снять у метрополя!".
– "Да зачем же Бондарчуку красотки - у него жена - лучше любой красотки!". И Сергей подумал: "Несчастный человек, давший советы несметному числу актеров и режиссеров, можно сказать, двигавший мировой кинопроцесс, даже не подумал, что красотку можно снять и ему, а не только Бондарчуку. Но какая там красотка - жены не было у Павла Анатольевича. Может, и была на ранней советско-романтической юности, да потом ушла от тупика, однообразия, бесперспективности. Вот так. Гармоничное общество - не за горами. В отличие от коммунизма на армянский манер.
Сергей на второй день, пока комиссия копалась в документах - ему никто не предлагал этой работы по двум причинам: он мало что понимал в такой специфической области медицины, а потом должность помощника самого министра не позволяла кому бы то ни было давать ему поручения (и он, найдя удочки у работников больницы, пошел к реке ловить форель. До ворот было не так уж и близко. Дорога огибала вздыбленную массу земли со скалами, называемою здесь горой, потом, за кустами, вдруг появлялся шлагбаум. Был он установлен в таком месте, что обойти его было нельзя: с одной стороны крутая гора, с другой - сама река. Правда, по берегу, если идти в окружную, можно прийти в больницу. Но больные вряд ли знали эти топографические тонкости. У шлагбаума два дежурных внимательно всматривались в него до тех пор, пока он не сказал: "Не бойтесь, я - не псих. Я - из комиссии. Скажите лучше, где тут приличный клев. Он расположился на берегу реки, там, где уже не было никакой дороги, однако та, что идет вокруг горы из больницы, была выше по течению. Он не помнит, сколько времени он просидел у реки - клевало размеренно, втягивая и затягивая процесс. И вдруг он услышал шум. Оглянулся. По речной дороге к шлагбауму подходили двое больных, и, к изумлению Сергея, одним из них была Александра Ильинична. Очень быстро подъехала из больницы машина и санитары стали их сажать в просторный фургон - не было никаких смирительных халатов, сопротивления или какого-то насилия со стороны санитаров. Больные словно понимали свою вину и свою безысходность. Уже почти скрывшись в дверях, Александра Ильинична увидела Сергея и вдруг крикнула ему: "Не смотрите! Не смотрите сюда!
– Я не хочу, чтобы Вы видали меня такую!". Сергей понял крик к человечности и отвернулся, спустился на пару шагов к реке, чтобы не видеть, как "уазик" увезет жаждавших свободы". Как ни крути, - подумал Сергей, - но у безумных, хоть по кругу, хоть напрямую конец пути упирается в шлагбаум.
Эта поездка в лечебницу для душевнобольных подвигла Сергея на несколько совершенно конкретных шагов. Самое первое - он решил, по совету Александры Ильиничны, испытать себя ночью в полном одиночестве, но не в городе, а в горах - ведь в городе смутный настрой души может сбить проезжающий автомобиль, от которого веет спокойствием
Как быстро проплыл противоположный склон хребта! Наверное, он прошел от Анзоба километров восемь. Может, десять? Уже кончался редкий лес, вдоль ручья то там, то сям толпились небольшими группами кустарники. Вдоль по тропе он увидел, наверное, последний орешник на пути наверх. Под ним, расстелив румол, старый таджик совершал намаз. Сергей помнит, как он сел на камень, ружье специально опустил рядом - вроде и не его. Он знал, что старик-горец боковым зрением увидел его, а может, и услышал. Может, услышал, когда он еще выходил из Анзоба. Или даже из вертолета. Сергей шутил над собой и стариком, зная, что встреча с настоящим горцем, старым человеком, ничего кроме доброго впечатления, не принесет: верующий человек не скажет другому недоброго слова, тем более - не совершит дурного поступка. Горец, худощавый и выбеленный чистыми верами и ясным солнцем, встал, свернул румол. Умылся. Посидел еще минут пять глядя на воду, на кусты, на горы. Сергей подошел к нему и поздоровался, как того требовал обычай: "Ассалом-алейкум!".
– "Ва алейкум ассалом!" - приветливо отвели старик. Сергей не знал, говорит ли старик по-русски и потому спросил "Додо! Шумо забони руси фамеди?" Фамедам", - ответил старик.
– Я ведь служил в армии и на фронте три года был. Даже по-немецки немножко знаю". Сергей улыбнулся: "Куда вы идете, додо. Рядом кишлаков нет. Вы, наверное, из Барфи?". Старик удивился, чир Сергей знает их маленький кишлак в пазухе гор - Снежный. Зимой у них насыпало снегу - несколько метров. Но если была тихая погода, вертолет прилетал спокойно площадка была большая и жители вытаптывали круг для взлета и посадки. Старик ответил: "В Душанбе". Сергея удивил ответ: у старика, кроме румола, в котором, наверное, была небольшая сумма денег и палки, ничего не было. Идти просто так в город - отсюда, а точнее от его кишлака - верных сто километров по горам и не везти на осле, скажем, орехи для продажи или фисташки... Может, старику надо попасть к врачам? Тогда было бы замечательно, если бы они встретились несколько часов назад в Анзобе. Сергей посадил бы его в вертолет. Написал бы записку главврачу республиканской больницы. Но ответ старика просто поразил его: "Тамошо". Вот они два странных странника: один идет в город просто посмотреть мир, другой идет в горы, чтобы найти полное одиночество. А старик сказал: "Вы не обижайтесь, что я молился. Извините". Сергей успокоил старика: "Да что вы! У меня дома и дедушки, и бабушки, и даже мама - верующие. Я их даже на пасху в церковь вожу. Ну, чтобы хулиганы не обидели или еще что..." - а сам подумал, какая странность, что старик-таджик просит у него прощения, что молился. Что это - обычная деликатность или подспудное уважение силы народа, установившего здесь новую власть, у которой другие кумиры, другие ценности? И Сергей добавил: "Я потому и остановился вдали, чтобы дать вам закончить намаз". Старик кивнул головой: понимаю, мол, и благодарю. А Сергей, чтобы скрасить разговор, спросил его: "Где вы воевали, додо?". Старик махнул рукой: "Много где! Санчала - Сталинград. Там меня ранило. В Куйбишев три месяс госпитал лежим. Потом - Второй Беларусский фронт. Еще один раз ранит - на нога. Госпитал лежим всего два неделя. Потом - Первый украинский фронт. До Берлин ходи. Больше ранит не будет".
– "У вас есть награды, - спросил он старика. "Четыреста грамм". Сергей не понял: "Чего - четыреста?".
– "Все медаль и орден. Даже немножко больше. Гиря нету". Сергей знал, что те, кто на передовой, наград получали мало. Разве что летчики. А тут - четыреста граммов. "Кем вы воевали, додо?".
– "Противотанковой ружье".
– "И много танков подбили?".
– "Ну, точно считать трудно. Дургие тоже стрелять будет. Но одиннадцать уштук - точно моя". Сергей понял, цену четыремстам граммов орденов и медалей. Сергей спросил: "Есть ли поблизости звери - волки, медведи, дикообразы, барсы, наконец. "Барс - очень далеко. Один-два ходит туда-сюда с Помир". Сергей прикинул: "выходил путь в триста-четыреста километров. Старик продолжал: "Медведь - мало. Волк - мало. Лиса мало. Все стреляй люди. Раньше много все был. Теперь нету". Поблагодарив старика за беседу, Сергей пошел вверх по реке - до ночлега еще надо пройти километров десять.
Он выбрал место на исходе леса- тот остался внизу метрах в ста. Под скалой нависшей карнизом над поляной и полукружьем обнимавшем ее, он решил переночевать. Видно было, что этим местом часто пользовались чабаны: камни убраны, место утоптано. Отара - вся на виду. Со стороны леса ее всегда перекрывают собаки. И хотя старик успокоил его насчет зверья, он не бросал ружья в свих походах за сушняком. Ему повезло: он заметил давно упавшее дерево арчи. Ветки этого могучего дерева уже легко ломались. Он наносил целый ворох и в последний раз приволок две толстых ветки, которые сами по себе могли гореть долго. Он разгрузил рюкзак, достал спальник, термос с чаем. Устроился и осмотрел окрестности. Усмехнулся: по всем банальным описаниям ночь в горах должна была буквально свалиться на голову, но смеркалось так же, как и в долине. Или это жители равнин замечали разницу? А величина природы? Сергей спокойно смотрел на выдавленные когда-то из земли эти каменные породы, на редкие леса, которые появились здесь, наверное, миллионы и миллионы лет спустя после катаклизмов. Бездушные творения природы по случайным чертежам не трогали его. Он еще раз отметил, как люди привыкли жить в привычных и зачастую ложных представлениях. Он давно заметил, что бегущие по небу облака никак не привлекают его внимания. Это не то, что в детстве - когда часами не отрываешь глаз от удивительных картин на небе, особенно красивых в весенних кучевых облаках, когда из драконов вдруг появлялись верблюды, из верблюдов - сказочные богатыри, диковинные птицы и много чего еще. Сто лет он не рассматривал тени от домов и машин, и, бывая в горах, уже не выбирал со дна камушки, сверкавшие под водой удивительными цветами. Может, все, чем мы живем, только отзвук детства, его впечатлений? И те, кто торжественно говорит что-то о красотах природы - только претворяется, что эти впечатления его - сегодняшние, а не тех времен, когда он еще либо ездил верхом на папиных плечах, либо только слез с низ? Он продумал все на предстоящую ночь: удобно расположил ветки, чтобы не вставая поддерживать костер, а внизу оставили несколько очень толстых веток - гореть будут часа по два и столько же еще держать жар - можно будет часа четыре спать спокойно: через костер не пройдет ни одна тварь. Отроги хребтов наливались чернотой, принимая все более условный ге6ометрический рисунок. Из леса внизу доносились звуки разных птиц, и потом, когда они угомонились, запел соловей. Скажи кому-нибудь, что здесь, на Гиссарском хребте, есть соловьи, не поверят. Знают, что в Курске они есть. Ну ладно - еще один из наших мифов, в огромном лоне которых мы несемся по бытию. Костерок то скрывал совсем очертания гор, то, унявшись, открывал, Сергей курил, глядя на огонь. В нем не гнездился тот страх, который по ночам одолевал дома, когда казалось, что кто-то есть на кухне, в шифоньере, или, что смешнее всего под кроватью - он нередко даже поднимал руку, хотя знал, что там - никого нет. Было ведь - было!
– он заглядывал под кровать, когда выдавались совершенно тревожные ночи. Нет, он не мог сказать, что был абсолютно спокоен. Настороженность, которая неизбежна в горах, жила в нем. Но это было не чувство страха. Наверное, вот так же охотник в тайге идет без страха, но весь - собранный, готовый пустить в дело оружие. Удивительно, как успокаивает ружье рядом, заряженное каречью. Патронташ он положил в рюкзак: появись даже медведь - после первого же выстрела зверь удерет - уже все живое знает про доброту и беспощадность человека. Да, в детстве, когда они жгли на улицах костры, или большие, в пионерском лагере, он любил смотреть во внутрь жара - там вспыхивали огненные чертоги, раскалялись до светло-малинового цвета стены и троны, вспыхивали и гасли невиданные фейерверки. Очерствели. Сергей не хотел додумывать, в каком мире теперь живет человек, и он лично, что и где сломалось, виной ли тому искусственный мир цивилизации, электричество, радио, телевидение, кино, поезда и самолеты, танки и атомное оружие, швейные машинки и парфюмерные фабрики. И все проявления - не привычные, а каждое таит загадку, особенность и, если разобраться - ведет в тупик. Ну вот только эти последние десять дней. Дурдом - совсем не такой, как в анекдотах, и сознание врачей не сплетено в единый поток с сознанием их пациентов, как представляется в анекдотах. И больные какой мир! Ну почему ту же Александру Ильиничну не держать дома, и не делать ей укол, когда наплывает ЭТО. Она даже чувствует переходный период. Вот, уже полусоображая пошла "на волю", не понимая, что выхода нет. Но сознание еще сумело сохранить понимание меду нормой и не нормой, иначе она не крикнула бы ему: "Я не хочу, чтобы вы видели меня такой!". А старик в наградами? Почему после всех военных походов, подбитых танков, госпиталей он вдруг вернулся к богу? Казалось бы, жестокий мир должен был поколебать саму мысль о наличии бога. Ведь Хайям еще тысячу лет назад воскликнул: "Мы - твои созданья. И коль мы хороши, ломаешь нас зачем?". И почему старика нет обычной гордости за награды: мол, две Гвардии, один - Отечественной войны, один - Боевого Красного Знамени, медали за Сталинград, за Вену, за Берлин, за победу... У него какой-то свой взгляд на ценность награду? И их вес - настоящий вес - в количествах граммов? Ведь действительно: легко представить, как увесиста эта горсть орденов и медалей в руках, если в ней более четырехсот граммов! Может, человек, сталкиваясь с этими новыми явлениями для него, плывет? Психика не выдерживает непонятных взаимосвязей? Наверное, это так. Хотя, видимо, не только это... Но если загонят тебя, как Глуямова или Павла Анатольевича на всю жизнь в клеточку из ста двадцати-стасорока рублей, да еще вечной униженностью перед шишками... Нет, точно мы построим светлое будущее. И контуры его - вон они - совсем недалеки. С дурдомами. Бутылкой. Петлей. Или пачкой седуксена - не все ли равно.
Дымки от костра вдруг стали белыми, превратились в плотный белый цвет, потом вдруг отступили и уже повисли над ним плотной завесой. "Как потолок" мелькнуло у него. И ведь странно, что мы иногда и не догадываемся, что догадки - они и есть реальность... Потом белое рассеялось и костерок оказался совсем без дыма - только жар под легким ветерком сиял ярко, и он понял, что пора положить толстые ветки - из-за хребта, словно обломав об острые его края свой бок, появилась наполовину стертая луна. Сергей положил поудобней тяжелые ветки, прикинул - не будет ли ему жарко от костра, если займутся все ветки, нет, вроде не должно, и, увидев, что ветки загораются, заснул. Рассвет заставил его повернуться в спальнике - солнце светило в глаза, но до того, как поспать еще пару часов, он сложил края длинных веток на середину костра - пусть погорят - спокойнее спать, и уснул еще. В восемь утра он встал и не удивился, что выспался: он знал по опыту, что сон в горах, на чистом воздухе - это не в городе и не в квартире - хватает шести часов, чтобы выспаться. Все, отметил он. Ночь прошла без страха, без дивов и виев, на душе было спокойно, а не муторно, как бывало дома в ночи тревог. Он допил чай - кипятить новый будет у реки - для этого у него есть специальная кружка с проволокой, чтобы прикрепить над костром, - зальет термос, если пойдет выше, по самому хребту - наиболее удобный путь. В Барфи он заходить не будет - для этого ему пришлось бы спускаться в ущелье и потом подниматься вверх в кишлак. Но что ему там делать? Будут угощать. Надо будет ночевать. А у него было еще время и он надеялся, что еще поохотится, чем, сам отчетливо не осознавая, смягчал результат экспериментов над самим собой.
Нет, покоя теперь нет нигде, даже высоко в горах. Вот внизу по ущелью пополз в какой-то кишлак "АН-2". Все-таки интересно без мотора идти выше самолета. А вот прямо над ним пошел на Москву "ИЛ-18". Утренний рейс. Кажется 695. Но потом было долгое одиночество - только птицы кружили над ущельем - орлы, наверное, и шелестел ветер, пробуя на крепость угловатые камни на скальных выступах. Ему не хотелось проводить еще одну ночь в горах, но думалось, что может быть там, выше, ему удастся кого-нибудь подстрелить, и он шел вверх, пока не дошел до вершины, с которой словно рваная накидка из карбаса, стекала неровными краями наледь, из под нее струилась вода и было странно, что прямо под снег уходила нежная и густая, словно газонная травка. Он обошел эту вершину (наверное, под три тысячи с хвостиком - снеговая линия здесь где-то около четырех с лишним - этот снег до июля растет и будет зеленеть до сентября, когда на вершину может лечь новый снег. Или до октября. Но чтобы рассчитывать на какой-то успех в охоте, надо было спуститься ниже, к тропам, воде, деревьям, кореньям, и, возможно, редким орехам под деревьями. Он так и сделал. И совсем недалеко от снежной вершины, чья снежная шапка уже истончалась, уже готовилась из белой стать зеленой, он нашел добротную стоянку чабанов. Они еще не дошли сюда из долины, но почти сложенный из камней закуток у скалы был просторным, удобным. Сергей снова заготовил дров, попутно осмотрев тропы. Но трудно было отличить чисто звериные от тех, что оставили овцы и козы из отар. Он отдыхал, думал. И вторая ночь прошла куда спокойней, чем первая. Он уснул намного раньше и проснулся, когда костер совсем прогорел. Итак, все ясно - с ружьем на просторе не было того чувства тревоги и даже страха, что посещали его дома, хотя это же самое ружье и висело чуть ли не на виду - на гвозде, вбитом в верхнюю боковую стенку шифоньера.
Он пошел вниз, туда, откуда пришел позавчера, было все же одиноко и почти тихо, если не считать птичьи крики от недалеко начинающейся полосы леса. Да в небе кружили орлы, а, возможно, и коршуны - до долины отсюда по небу не так и далеко, и он решил выстрелить один раз, чтобы не было ощущения абсолютно пустого похода. Так купальщик на пляже иногда приехав с компанией хоть ноги помочит в воде, если боится бурного и холодного потока, или гость на даче хоть два раза, да копнет лопатой - а то вроде и неудобно. Он перезарядил ружье и выстрелил по группе кружащих над ним птиц - до них, он прикинул, было не менее ста метров. Птицы поняли выстрел и пошл в разные стороны, а один (орел?) даже дернул крыльями - то ли дробь попала в него, то ли прошла сквозь оперение, но птица не снизила полета и лишь быстрее пошла над ущельем. "Чтобы враг не видел, не торжествовал. Сергей помнил, как Яшин весной шестидесятого появился у них в редакции. Сергей все хотел уловить, как отразились на человеке все эти статьи за его рассказ в альманахе "Москва". Видимо, отразились. Но потом, спустя годы, но узнал, как его дети пытались покончить с собой. Ушли? Все было странно. Отец после этой травли написал эти, совсем неплохие стихи про орла. Но - дети. Зачем? Что они узнали? Даже путь до верха, конечно, на их, областном уровне отцу не было равно-бессмысленный, не решает проблем? Каких? Сергей не заметил, как полетел. Это что, он попал на вертолет? Но почему лопасти крутятся так медленно и бесшумно? Но все равно - он высоко. Горы и хребты, ледовые поля и крутые снежные склоны совсем не страшны с высоты. И речки между хребтов или их отрогов - весенние ручейки - перепрыгнуть можно. Если бы он не знал гор! Иногда приходилось идти чуть ли не целый день, чтобы найти более-менее спокойное место для переправы вроде совсем безобидной речушки, какой-нибудь Ханакинки. А Ягнобская стена с высоты - совсем и не стена. Пять тысяч. Он столько раз пролетал над ней на самолете - она была внизу километра на три и было странно, что у нее подножья не верилось, что самолет может летать выше ее. Но вот он и знаменитый ледник. Здесь, на хребте, выше пика нет. Они пошли сюда, как и он, на два дня - подъем и спуск. Он знал и девчонок, и трех парней. Они дошли до вершины. Чуть за пять. А на обратном пути их накрыла лавина. Итак, что имеем? Достигли вершины. Самой высокой. И - тут же конец. Может, вершины не надо достигать? Умный в гору не пойдет. Нет ли в этой поговорке другого, не банального и не насмешливого смысла? Когда он со спасателями достиг места, куда лавина, сорвавшись, ухнула своей тысячетонной массой, они думали, что никого не найдут. Но не дошли и до середины завала, как он увидел край курти. Вытащили быстро одну из девушек. Чуть выше в связке было еще трое. И лишь одну девушку искали целых три дня. Вот так: достигли своей вершины. Зов смерти. Зачем лезть черт те куда, если до такой высоты поднимается даже современный вертолет? Все можно снять и изучить. Сесть, в конце концов, на поляну радом. Или в жизни у них это единственный вариант что-то доказать самим себе? Ну а те чудаки, что погибли на Памире? Там такие ученые были! Это было потом? Ну, конечно, очень потом: он от министерства вылетал со службой спасения. Каждый год - новые трупы. Самые мудрые самоубийцы были те, кто на парашютах решил спрыгнуть на пик Коммунизма. Один на стропах висел два года, пока до него добрались. Зачем человек сам лезет в смерть? Не верит, что ЭТО может произойти с ним, хотя нет ни одного сезона, чтобы в горах не погибло несколько человек. Или это подсознательная надежда погибнуть в расцвете лет, нечаянно и вроде неожиданно, не ожидая времени болезней, потерь и, возможно, полной беспомощности? Эти ведь немецкие чудаки-революционеры взяли и открыли газ в семьдесят. Чтобы не агонизировать потом. Правильно сделали - в горы в их возрасте не залезешь, даже в их карликовые Альпы. Нет, есть какая-то тайна бытия с твоим личным, никому неведомым ожиданием неизбежного конца. Молодцы каскадеры - прыгают и прыгают, ломают и ломают руки-ноги с ребрами - все верят, что обойдется. А какой-нибудь прыжок - и будь здоров!
– артисту несли на могилу цветы. Хотя - какие они артисты? Одно хорошо - привыкают к риску и не знают, когда - прыжок (кувырок или что там еще) - последний. Сергей уже не видел винта самолета, а тела они укрыли брезентом, и ему все не давала покоя маленькая прядь волос одной из девушек, видных из-под брезента. Он сидел так, что вынужден был все время смотреть на тела - в кабине он был один - спасатели остались на завале искать последнюю девушку, и хотя он не боялся покойников (как-то в споре с одним товарищем, когда речь зашла о том, что их коллеге надо помочь забрать из морга тело отца и тот начал говорить, что боится морга, боится покойников, Сергей бросил: пустое. "Как пустое? удивился коллега. Мертвый же!". И Сергей, когда хотел осадить, сам не зная откуда, брал острые и беспощадные слова: "Консервы все это... Для червей... "Коллега смутился и замолк, а Сергей поехал еще с двумя сотрудниками и безо всяких проблем решили дело с покойным, тем более, что около морга, как выяснилось, кормилось немало народу и за червонец тело могли хоть домой отнести), но сейчас он знал, что ночью эта прядь будет все время маячить перед ним, что не уснет, не поможет ни элениум, ни бутылка вина. Он еще с работы созвонился с Ольгой - знал, что при случае она выручит, приедет - с ней он не раз коротал тяжкие вечера, а чтобы она ни о чем не догадывалась, они прилично врезали, слушали музыку и он вовсю пытался острить. Но Ольга понимала, что у него что-то случилось, тихонечко шутила и ласково трепала что попадется под руки. Она ночевала у него целых три дня, пока он не уехал в командировку, а, вернувшись, сменил кадру.