Тщеславие

Лысенков Виктор

Но бежать - не получалось. Ехать в деревню?
– В городах же закрытая прописка. И где жить? Где работать? И чем лучше русский. Т. по сравнению с азиатским т.? Или Д.? В азиатской столице по крайне мере - все атрибуты цивилизованного города - от академии наук до киностудии и консерватории. А что русский город на букву Т.? Смысл ехать есть только в Москву. Но как там прописаться?
– Только фальшивый брак, на который нужно куча денег. А вдруг родятся фальшивые дети? Что тогда делать? (Позже он узнает, что такие трагедии случались, когда с фальшивым, но красивым и не без способностей мужем из далекой Азии начинала жить фальшивая жена) эх, молодость, молодость - кто в состоянии преодолеть желание пусть во время и короткого, но совместного проживания с молодой женщиной вдвоем на одной площади, пока подыскивается квартира и работа, пока появится другие женщины, не навсегда. Но кого удерживало поначалу не только необходимость учиться (все же родители рядом, да и среда знакомая), но и неотвязное присутствие Земмы в нем. Он никак не мог понять, почему мысль о Земме всегда ПРИ НЁМ. Иногда могло показаться, что ее нет, отошла, забылась. Но нет - она чем-то напоминала присутствие воздуха - чуть шелохни память - и все... Иногда он думал, не псих ли он? Говорят, время все лечит. Дудки. Говорят, что через год - другой и самая сильная любовь проходит, забывается. Он знал, что это не так. Часто думая о Земме, он пытался понять себя - может, в нем говорит уязвленная мужская гордость и стоило бы ему, грубо говоря, позаниматься любовью и не было бы этой постоянной, словно пульс, мерцающей боли? Не уже с первого их знакомства он чувствовал, что не ЭТО главное в его отношениях с Земмой. И, может, более счастливых минут чем те, когда он нес ее на руках с Гульбесты, у него не будет в жизни ничего. Он мог дать какую угодно клятву, что не притронется к ней, лишь бы она ответила на его чувство, лишь бы была возможность сидеть или лежать рядом с ней (какая разница!), держать в своих руках ее руку, гладить ее волосы, и даже не говорить с ней, а дышать ею. Но она ему отказала в ответном чувстве. Он улавливал непонятную, но сегодня почти осознанную, связь между отношением к нему Земмы, разгромом его стихов на конференции и своим

открытием иного понимания мира, что продемонстрировал зампред Совмина в Айни, его слова воспринимались по-особому на фоне гигантского катаклизма: и перегороженной рухнувшей частью хребта русла Заравшана в узком ущелье, и этим видом почти оголенного, с редкими выступами скал ставшей почти вертикальной стеной этой части горной гряды, курившейся то здесь, то там дымками, и это была не пыль - откуда ей взяться в недрах гор да еще в весеннее время; казалось, гигантский бок хребта - словно бок живого существа, убитого, разделанного - так свеж и жуток был этот до неба вверх и до горизонта вдаль срез, так жутко и загадочно дымился, как бы намекая на некие таинства, хранимые природой, и то, что это была не пыль особенно явно стало после дождя, вернее, весеннего ливня, и поттвердилось спустя много дней, - и когда подорвали искусственную плотину и спустили потехоньку воду из образовавшегося озера, и несколько месяцев спустя, когда летом он ехал на машине через перевалы и через новый, подвесной мост через Заравшан (старый - завалило и расплющило), и как это не казалось странным апокалипсическая картина не только вызывала мистический ужас в душе, словно придавливало ее, но что особенно странно - дух сквозь, или вопреки этому почти явно теснящемуся ужасу, этой придавленности, прорывался неудержанностью вулкана, высоко взмывал вверх, делал людей значимей, уверенней, походку - упругой, дело - смелым. Отсюда - и та открытость, чуть ли не нахальность вопросов на пресс-конференции у знаменитого человека, руководителя штаба по ликвидации последствий буйства стихии, хотя, конечно, она вряд ли проявилась бы в другую эпоху. Но для него, Сергея, эта сцена, этот вид в окно (а он сидел в здании райкома, где происходила пресс-конференция прямо напротив окна, через которое был виден дымящейся склон), эти необычные откровения тоже слились в одно - казалось, загадочность природы и тех мощных, не всегда осозноваемых внутренних сцепок жизни тоже имеют свою неразрывную связь, и нам не дано предугадать, где вот так сорвется, что-то раздавит, расплющит, и угадать это своим умом не всегда дано, и потому он, как и в отношениях с Земмой, где было столько тайного, и с творчеством - как не грубо, не точно ему указали на пустозвонность его стихов, и этим завалом, и вдруг открывшим им иной уровень понимания проблем зампредом сделал его сдержанней, в спорая - ядовитей, и что главное свободнее в узких пирушках, когда они выпивали бездну бутылок сухого вина (водку было пить дурным тоном. Но ошибается тот, кто думает, что сухое вино - безобидная вещь. Примерно через пять бутылок на человека оно разбирало почище водки, а к десяткой бутылке редко кто мог сориентироваться, где он находится и что с ним происходит. Вот тебе и пятьдесят копеек бутылка, а не трояк, как водка. Чтобы врезать как следует, выходило даже дешевле, зато долго можно было сидеть в каком-нибудь кафе или на открытой веранде южного ресторана. Но поначалу он со своими знакомыми или сослуживцами по молодежной газете) а эти были куда большими мастерами врезать, чем написать что-нибудь дельное. Что ж: желудки везде одинаковые - как в далекой Азии, так и в столице. А мозни - провинция она и есть провинция - с постоянной завистью и восхищением как это они там в Москве пишут, и не пониманием своей изначальной обреченности. Один раз (один только раз!) он, Сергей, прорвется с непровинциальным материалом. И подскажет ему, нет, не сам материал, а путь к нему, один из коллег, посоветовав съездить на в Хорог по Памирской трассе, посмотреть, как влезают в небо по крутым серпантинам грузовики, как идут потом берегом Пянджа, черпая то и дело кузовом за выступы скал на узких участках дороги, как в темное время на поворотах фары машины освещают афганский берег, выхватывая картины чужой жизни - пасущегося одиноко осла, тяжело идущих вверх по тропе не успевших засветло путников, иногда - и часть кишлака, где по сравнению с советской стороной, в редких домах горели керосиновые лампы, - не то, что у нас - море огней.

Он проехал не только до Хорога, но через Восточный Памир добрался до Оша и вернулся по уже знакомой дороге через Заравшанский хребет, а затем и Гиссарский хребет домой. Помимо поразившей картины Восточного Памира (он так и делился со своим знакомым: "Да, настоящий лунный пейзаж"), он увидел, что на всех дорогах - от столицы и до Хорога, и дальше - в Поднебесье, и потом в Ферганской долине, советские шофера живут не в гостиницах. Хотя по дороге и встречаются столовые, но шофера вынуждены останавливаться и в других местах, но если даже и дотянул до столовой --гостиниц там нет. Спали шофера в кабинах, не моясь по нескольку дней (не искупаешься же в пограничном Пяндже), едят всухомятку. Его как озарило, когда к нему пришел заголовок статьи: "Дом шофера - кабина". Это был прорыв. Статью обсуждали в высоких инстанциях, было принято даже постановление на союзном уровне об улучшении обслуживания шоферов, запрете сидеть за баранкой на горных дорогах более четырех часов к ряду. Эта статья несколько лет служила ему охранной грамотой, когда другого сто раз уже уволили бы с работы, а ему - прощали: талант. Но когда его ушли все-таки из молодежной газеты, он прочитал на ее страницах материал того самого коллеги, который посоветовал ему съездить на Памир. Статья называлась "Хочется быть человеком". На судьбе зэка раскрывались такие стороны бытия и такие взаимоотношения между людьми, о которых он никогда на страницах советской прессы не читал. Он встретил коллегку и спросил, как пропустили такой материал. Оказалось, редактора молодежки не было, - он болел, замещал его недавний восточный выдвиженец, котоырй мало что соображал в хитросплетениях идеологии, а в главлите в этот день их газету читал поклонник коллеги, всегда отличавшегося острым умом и уровнем. Тоже был шум. Стаью обсуждали даже на бюро большого ЦК. И коллегу спасло только то, как им передал один из помощников, бывший газетчик, что председатель КГБ сказал: "Не нужно привлекать внимания к этой публикации. И проработок устраивать не нужно. Выход материала, показывающего темные стороны бытия, будем считать общей ошибкой".

Скандал не раздували, но на коллегу, тем более, что он заведовал идеологическим отделом газеты, завели папку, которая пополнялась куда быстрее, чем на всех остальных. А потому коллеге никогда не давали никаких наград и почетных грамот, а о папке они узнали спустя годы, когда многое стало можно и старый гэбист сказал, что в те годы твоего друга, Сергей, не выпустили бы за границу. Сергей передал разговор с гэбистом в компании киношников за обширным и щедрым столом по случаю какого-то юбилея, на что коллега философски заметил: "Я то в нашей стране много где не бывал. А заграницей - все хрестоматийное известно по фильмам и книгам, так что я туда не рвусь".

Сергей это время работал помощником председателя госкино (и тоже не долго - перевели заведовать хроникой, и тут появилось столько возможностей выпить на халяву) каждый сценарист, режиссер, оператор, композитор стремились получить выгодней, а значит, доходней заказ. И под него, и после него чего стоило посидеть в ресторане). Он скоро потерял контроль над событиями и вынужден был оставить хлебное дело. Но это была уже не первая оставленная им работа. Что началось потом! Нет, сначала было началось, а потом - было было потом.

Вот так медленно в нашу гавань заходили корабли? Нет, не так тут плывут т мелькают. Одни - даже стоят. Колышатся. Точно - корабли. И уходят в туман. "В таверне веселились моряки и пили за здоровье капитана". Что же они пили? Помнится, сухого вина не было. И с ним никого не было. Пили было там, на улице, возле атомной бомбы на колесах. Ну, этой, как ее?
– малышки? Пузатая и на колесах. Но из нее они пили мало - только пиво на потом. А так... Да, сухое вино было. Но это потом, когда он был в геометрии. Кубов и как их там - па-ра-л (сколько здесь эль - одно?
– нет, должно быть два. Ну и знаток геметрии!) Значит, два. (Итак - лел-епи-педов. Ёш бала - это же почти епид твою мать! Вот тебе и геометрия с математикой!
– Все связано. Катангенс тебе в рыло! А это - точно не только математика, а еще и узбекский: катангесис! Что это - катангесис? Мат, что ли?) Тыгыма, тыгыма - уйнасым! О, какая поэзия! Синингисай! Кутынгисай. Не бельмес. Иштрамис. Да, он видел потом пустые бутылки из под сухого вина. И не много выпил. Для одного - совсем немного - штук семь-восемь. Да, точно, десяти там не было.

Опять рука? Нет, он не даст эту - на ней - марсианские каналы. После того случая. Вот эту. Но им даже не надо подавать - сами возьмут. Какие прозрачные ручейки с неба! Да, эта стоит и все равно плывет. Как бы ее назвать? Корабль - это точно - он. А она? Кораблиха? Ха-ха! Вот кретин! Нет, не нужны мне его минонесец с миноноскою! Шхуна же есть! Но она - больше. Плавбаза. Точно - плавбаза! О, как ее развело - во всю ширь, как быстро она заколебалась и расплылась, заняв все пространство, и он уже не понимал, это туманное белое пространство - все она или нечто другое? Как бы разобраться в этом животрепещущем вопросе! В истопники? Но он тогда зло сказал Петрову (Петров - а половинка!): "Ну да - если бы не светила слава из этой котельной - тебя бы сюда под пистолетом не загнали. Уже, наверное, накропал роман про свой подвадьный героизм и скоро повалятся доллары, всемирное признание, а там - и Нобелевская премия?" Петров побелел от его наглости, но сделать ничего не мог. А Сергей окунул его еще раз с макушкой: ""Пистолет дать? Застрелишь меня. Вот так: (он по-чаплински приставил указательный палец к виску и сказал Пук!" Диссидент не мог из той гущи ответить, и Сергей сказал студенту-заочнику литинститута, который водил его по заманчивым и недоступным толпе адресам: "Пошли, выпьем, что ли? За будущих лауреатов межпланетных, нет - межгалактических премий?" Старый знакомый согласился, хотя премии и его кольнули: иначе какого хрена он в тридцать пять поступил в заочный литинститут? Славы и денег! Или: денег и славы! Остальное приложится. Хотя кто из этого лит стал Нобелевским лауреатом? Шолохов? Пастернак? Пастернак... Водили нас походами. Нет, водили нас за нос. Надо же - чушь читают и не видят в упор, что это - чушь. Свеча, видишь ли, горела НА СТОЛЕ. А дальше, дальше!
– На озаренный потолок ложились тени, скрещенье рук, скрещенье ног..." Ну и секс - сто тридцать седьмая поза "Ветвей персиков". Никак на полатях занимались любовью? И если на полатях - что это за свеча - насквозь светить? К славе, к корыту рвутся сердца. Да, да! Зачем тогда эта хреновина: "Не шумиха, не успех". Какая поговорочка! И чего это он, длинноногий, шастал по эстрадам?

Как и Маяковский. Как и Есенин. Северянин. Да несть им числа! А нынешние, нынешние! Начали - в зале политехнического, потом - перебрались на стадионы. И ложь стала больше. Все они влюбились в Ленина, комсомол и весну.

Что же он запомнил? Как здорово, что он уже все понял со своими стихами. А его приятель, по долгу бурсака литинститута что-то носил в редакции что-то показывал, что-то получал в ответ.

... Они шли в журнал (Сергей проклинал себя за то, что ему было приятно идти в ЖУРНАЛ, который он столько мог читать в своем далеком азиатском мареве, было фактом! Ему было приятно), к поэту, которому было уже больше, чем Пушкину, и он издал (Сергей не поверил сначала своим ушам) - 28 сборников поэзии. Но ни одного стихотворения этого поэта (дважды лауреата!) он не помнил, ничего близкого даже буре, которая воет и крутит снежные вихри.

Поэт держал себя так, будто внутри у него находились сразу все его двадцать восемь сборников и он, только он ощущал их гениальность, неповторимость, песенность и самобытность (сколько таких словечек успело проскользнуть во время такого доброжелательного разбора стихов его друга, временного москвича!) и эту значимость нагонял он сам, и - удивительное дело - работа, - все эти комнаты, шкафы, люди, с сигаретами во рту - даже женщины. Как это значимость какой-нибудь посредственности придает сама обстановка.

... Опять погасло, а затем - прояснилось. ЭТО зачем, зачем именно ЭТО? Уже когда все стало ясно и с поэзией, и с Земмой, и когда там, на Заравшане, он понял, как наивны они, за откровение принимавшие разные голоса, даже не наивны - глупы, как резко он потом не соглашался с новостями "оттуда", становился жестким - полутяжелый вес в боксе и волейбол - не шутки - руки с апполоновскими спутаешь. Может, жить как Роберт? Тот кадрил налево и направо баб, пил сухое вино, писал стихи и зубоскалил. И если при нем кто-то начинал говорить о зарубежных станциях, таких правдивых и поразительных, он всегда с иронией и ухмылкой переспрашивал: "Где, где ты это слышал? По Гэ Америки? Ну-ну".
– И потом, от этого информационного собеседника обращался к другим: "Я вот тоже тут разные бредни слушал. То ли Би-Би-Сюка передавала, то ли Ненецкая волна", что, мол, весь Ташкент можно золотом устелить за стоимость хлопка, что они собрали в том году. А мне, между прочим, отец (он работает в плановом отделе Министерства легкой промышленности), говорил, что чуть ли не девяносто процентов этого хлопка очень низких сортов и никто его не будет покупать на мировых рынках. Мы даже для хороших тканей хлопок покупаем за рубежом". Роберт намеренно называл Немецкую волну - ненецкой, чтобы подченкуть ее то ли наивность, но ли выразить свое отношение, что его считают за дурака. Сергея Роберт поражал многим. Он не был комсомольцем, телевидение, где он работал, называл теловидением, передачу "Спокойной ночи, малыши" - спокойной ночи, голыши местную киностудию, где потом придется работать Сергею, производящей шедевры азиатского пошиба называл киностудия "Шашлыкфильм" (возле ворот была огромная шашлычная, в которой местные феллини, бергманы и куросавы, сумевшие пристроиться к киноптоку, поглощали шашлыки, записая зеленым чамем, - поголовные взяткобратели и взяткодаватели, между прочим, Роберт никого не боялся - был чемпионом республики по самбо мастер спорта. Занимался и боксом, выиграл даже в первенстве города, но бросил, сказав, что Ну его на х.., этот мордобой. "Потому он так небрежно отворачивался от слушавших разные голоса, которые он все называл гэ, а слушавших их и верящих им - недоумками. Хоть он и не говорил этого вслух, но по отношению было понятно. Сергея многое злило в Роберте. Он догадывался, что природа дала ему больше - не случайно он издал уже два сборника стихов и хотя в них не было каких-то глобальных открытий, стихи тонко и четко отражали чувства автора, Сергей помнил слова все на том же проклятом семинаре, нет - конференции, что в стихах Роберта - много чистых чувств. Да, наверное. И в лицах незнакомых и красивых всегда тебя немножко узнаю". Это из его первой книжки - "Деревце". И название, сукин сын, придумал точное: не дерево. Не дуб. Хоть лермонтовский. А - деревце. Мол, еще вырастим! Но и второй сборничек (всего то полтора печатных листа!) опятьназвал по-своему: "Эскизы" ну как замечательно!
– На этих эскизах он и остановился. Почему? Почему?..
– Чистые чуувства кончились, а больше сказать - нечего? Двадцать лет после последнего сборничка - тупик. Даже в молодежной газете - нп строки. Потом как-то говорил, что уедет в Россию, в родной Псков и будет писать романы. Но романов нет. Ни за прошедших двадцать лет, ни за новые двадцать. Если еще их проживет - а то уже сколько дерзателей лежат там! все собирались то завязать с журналистикой - придумали, тоже, дешевую газетную работу именовать журналисткой-то бросить пить (тоже завязать), - но все что-то мешало, а годы летели в сладком мареве азиатских летних месяцев и не располагающих к творчеству зим. "Здоровью моему полезен русский холод". Какой здесь холод! Наверное, потому-то Роберт и рвался в Псков - там - зимы, да. И все дышит Пушкиным. Уехал. Но - здоровье - здоровьем, а все остальное - совсем не как у Александра Сергеевича (ну и хватил - Александра Сергеевича! Может, такие рождаются, чтобы больше никто и никогда не рыпался? Все - вершина, выше - некуда. Потолок. Конечно -это потолок. Плоский, белый, бесконечный. Нет сил скоить глаза и посмотреть, где же он кончается? Нет, он об этом даже не думал - зачем "косить?".
– Плавбаза и так видна, как на рейде в туманную погоду. Что-то, наверное, делает. Это, кажется, холодильник. Ну да, холодильник. Кажется, "Юрюзань". Как и у Игоря. Единственное достояние республики. Игорь все учился во ВИКке, то бросал на два-три года, то восстанавливался, промышляя на "Шашлыкфильме" докуметалками и написанием текстов к документалкам местным гением. К нему часто приходили работодатели со своими бутылками, часто - нет, зная, что Игорь отоварился в кассе (или без кассы кто-то расплатился наличными, поскольку отдать ВСЕ деньги за полнометражную документалку летописцу строительства коммунизма казалось несправедливым) это же не менее двух тысяч. А потом еще и потиражных столько же. Не лучше ли отдать тысячу чистоганом, а на титрах будет значится: автор сценария и режиссер. Он и сам поиграл в эти игры, только редко писал кому-нибудь тексты - не будут же с ним, главным редактором хроники, делить гонорар! Но он несколько раз помогал сделать дикторский текст ПРИЛЮДНО, внося правку даже во время записи. Когда горели сроки и могли накрыться премиальные для всей студии, или надо было помочь начинающему гению. Странно, но иногда им двигало подлинное желание помочь молодому парню. Вот чушь собачья! Филантроп хренов! Кому и зачем это теперь нужно? Когда его "кинули", никто - ни из именитых, ни начинавших и теперь прочно присосавшихся (на все оставшуюся жизнь!) к бесконечной гонорарной реке о нем и не вспомнил. Стая волков. Отстал (будь здоров!
– Кто выпадает за борт, пусть выбирается сам! Только с Игорем сохранились прежние отношения. Он часто бывал у него. Хорошо, что из маститых хапателей к нему никто не заходил: играем, братцы, в расстановку фигур на шахматной доске. Когда же он начал звереть? После той конференции? После Земмы? Наверное, это были ступени. Добавил зампредсовмина. Он там, на берегу золотоносной реки, понял, что многое - им не ведомо. И не только в государственных делах. Остановился же Роберт. И сколько таких, как он. Выпустят то книжечку рассказов, то очерков, и - привет. На большее нет того, чего не хвата. Где они, титаны пера, камеры, кисти, которые бы с триумфом съехали в Москву, о которых бы писали, говорили. Неужели во всей Средней Азии - ни одного? Или такой хреноты своей в Москве хватает? Сколько он листал гладких сборников разных лауреатов - не за что зацепиться. Может, потому и пишет свои треугольные стихи Вознесенский, что ничем другим выделиться не может? В общем, та же белиберда, только под заумь. И потому столько издают азиатов? Что они там пишут - не узнаешь. Все переводы с подстрочников. Это о том же Липкине?
– Ой, не стой на виду, а не то - переведу! Сколько их, этих перевожчиков, которые своих стихов никогда не издавали. Значит, все - игра? Местных - пожалуйста! Если что не так - перевод, мол, не удался. Или, мол, что взять с бедных азиатов - они ведь прямо из феодализма шагнули в социализм. А те, кто издает в Москве книгу за книгой? Но вот тот, автор двадцати восьми сборников, еще и переводил. И сюда прилетал не раз с котомкой за плечами, чтобы набить ее подстрочниками. Ну и поохоться. Экзотикой полюбоваться. До Фартомбека слетать на вертолете. А плов, плов! И бутылки, бутылки!
– Местные знали все пути на потаенные склады, где хранился настоящий армянский коньяк. А вот тогда, там, в журнале, самый плодовитый автор со времен Адами и Евы, перебирая листочки со стихами давно подающего надежды молодого дарования (он и первые стихи пока не вышедшего на широкую и ясную дорогу Славы, Денег, Премий, Женщин и других удовольствий прочитал в далекой Азии, куда прилетел за очередными подстрочниками и попить - погулять - подстрочники, как и все прилагающееся к ним в виде дынь, кишмиша, кураги могли прилететь в Москву и с сопровождающим м-а-аленьким (пока) местным талантом, а вот дастрханы с бутылками и близкими златоустами - не привезешь. Так же, как и чернокосую статную кастеляншу с правительственной дачи Лилиан - странную смесь хохлушки и кабардинки, попавшей в Азию во времена войны. Он застал Лиливн в пору дерзкого силуэта высокой груди, женской мощи и нежности. Сергей, как казалось ему - улыбнулся: с Лилиан он провел несколько ночей, прежде чем узнал о существовании лауреата из Москвы и по некоторым подробностям понял, что он - теперь родственник известному поэту. Так сказать, два мужа одной жены. Не в аспекте, конечно, семейно-брачных понятий. И перестал с ней встречаться.

А поэт иногда терял короткие фразы и слова типа: "Ну, здесь совсем ничего. Но надо поработать. Или: "Вот удачная строка. Подумай, как подтянуть остальное". И между прочим "бросал" главные мысли: "Все несколько камерно. Вам бы съездить куда-нибудь в Сибирь, на комсомольские стройки. Поднабраться впечатлений. В стихах должна появиться другая инстанция. Другой горизонт открыться. Поэзии нужно широкое дыхание".

Учитель хренов. Из поездок в Таджикистан что-то не вынес "широкого" дыхания. Через заставленный коньяком дастархан не увидишь, что Таджикистан это Африка наоборот, как горько шутили они. Все - для местных. И московские издательства, и книги, и поездки за рубеж, и должности. Белые рабы. Да будь Роберт местным, за первую же книжку приняли бы в Союз. А так... И отговорки какие! Главный консультант по литературе, Семен маркович Левитов (да конечно, Левит!
– допрет Сергей лет через пятнадцать), говорит Роберту: "Ну, членство в Союзе от тебя никуда не убежит. Тебе надо создать нечто значительное. Мы же с тобой не можем допустить снижения уровня русской поэзии! За нами - такие имена!". Неужели правду говорил этот строгальщик детективов? Сам что-то на библию не равнялся - за русскую поэзию все переживал. Вплоть до тех пор, пока не укатил в Израиль в девяностом постарев, исписавшись, но выправив себе документы участника войны, не упомянув, что был в заградотряде комиссаром и приказывал стрелять не в немцев. В Израиле - какая разница! Пенсия участникам войны - больше, чем давал ли его республиканские детективы. Это ведь не СССР со ста двадцатью рублями - фронтовик ты или нет.