Тщеславие
Шрифт:
Отец все не появлялся и Сергею никак не удавалось выдать ему то, что он хотел: ведь он теперь был мудрее, чем даже библейские мудрецы или греческие философы, и есть вещи глубже, чем формула: "Все - суета сует и всяческая суета". От этой - можно было пастись, скажем, ничегонеделанием, как тот же Обломов. Ну стать ночным сторожем в магазине. Или грузчиком. И - никаких тебе тщеславных амбиций - не надо писать картин или книг, новых симфоний или изобретать квадратное колесо. Отец единожды (они тогда были такими дерзкими с однокурсниками - стирали в порошок местных русских поэтов и прозаиков, допущенных по квоте к приличному пирогу, и после критики стихов одной из поэтесс отец рассердился: "Да она же профессионал! Вы ещ1 многого не понимаете!". Сергей не видел, что он должен понимать в рифмованной тарабарщине, в стихах о Ленине, партии, Первомае и прочей глупости, но отец настаивал, говорил жестко: "У вас нет опыта. Когда-нибудь вы и стихи о Ленине будете воспринимать по-другому. И о Первомае. Помни мои слова! У нас - опыт, которого у вас нет!". Теперь бы он сказал отцу. Что у его поколения есть опыт не только его, отца, но и свой. И лозунгами их теперь не поймешь, когда мир скрывает тайны типа "Котлована". А, может, есть еще книги, которые открывают еще большую жуть? Или мудрость? Может, есть книга, которая может излечить от его любви (ну покажись, покажись хоть на миг!
– умолял он Земму), или дать для организации жизни неэгоистические начала? Да ну там! Кто это остановит этот бесконечный бег вперед? И каждый на своей дистанции, которую выдало ему провидение, будет стремиться улучшить свой результат. По-своему. Сергей уже лет двадцать точно объяснял себе некоторую агрессивность матери, зачастую - безапелляционность. Даже теперь, когда ей за семьдесят, она не смирилась, не сжалась до мира пенсионерки. Она, чуть скосив глаза, всегда ловила его слова об отце, об их отношениях. Но никогда и ни слова не спрашивала об Элле Петровне. И нередко, когда ей казалось, что отец что-то недомыслил, сделал не так, вставляла свои ремарки. Так, когда он рассказал ей об исключении отца из партии за выступление против НРВ, она заметила: "Ничему его жизнь не научила. Он что, забыл, что было до войны? И когда это власть потерпит, чтобы против нее перли? НРВ так НРВ. Сиди и жди. Сами упрутся лбом в тупик и все отменят. Я сколько лет проработала сестрой-хозяйкой в больнице - мало ли что было за тридцать пять лет! Могла бы тоже выступить. А ведь были времена, когда мне только намекнули, что можно под утилизацию пустить домашние простыни, а новые отдать зав.отделением. Гавврачу. Я себе ничего не брала - вдруг проверка сразу и сядешь. А к ним - не пойдут. Я им и комплекты наволочек делала, и пододеяльников. Пока всего этго в магазинах не было. А проявила бы свою принципиальность - нашли бы как убрать. А Люсю учить надо было. Да и самой как-то надо жить... Куда пойдешь с семью классами... И отец - опять нарвался". Сергей отчетливо видел, как отец идет в непоянтную атаку перед ним - что-то темное, сильное, плотное и он с размаху напарывается, словно на проволоку бруно, но не кричит, и не отходит назад - бьется в тенетах непонятной преграды, и почему-то никого не зовет на помощь. Против этой силы - бесполезно? Никто не откликнется и отец знает это? Вот он, Сергей, может, и помог бы. Но чувствует - эта атака - из далекого прошлого, потому что отец вот только что пролетал среди звезд, а это - совсем другое существование. И хотя он хотел ему выдать насчет опыта, мол, мы и вашим овладели и сами до много додумались, но даже это хорошо, что отец не появился, иначе бы спросил, увидав его: "вот это ты называешь тем, до чего вы додумались? У нас в армии один дурак, перед тем, как пустить себе пулю в лоб, написал записку: я знаю, что жизнь - это широкая и мощная река, в которой трудно плыть даже по течению. А у меня нет на это сил". Так что видишь - это все было. Банально, но то, что ничто не ново под луной - не устарело. А Люся хотела стать врачом. Но как? Работа, дети, муж. И - зачем? Подняться выше?
– Точно! Наполучать сначала категории - вторую, певую, высшую. Стать зав.отделением. Потом - главврачом. Потом - министром (сразу, сразу - министром - незачем и минуты быть замом!), потом - министром союза, потом - Генеральным секретарем ООН (Люся вряд ли мечтала стать Маяковским. Женина - Маяковский - ха-ха-ха!
– кто бы за нее стихи читал громовым голосом? Нет уж - пусть лучше генсеком ОНН!). Он видел здание на Ист-ривер, флаги, флаги и машина - длинная как вагон, и в нее садится сестра. Люся - генсек ОНН! Интересно, не лопнет ли она от радости? Выше ведь должности нет! Разве что господа-бога... Но на эту должность не пробьешься. Она каким-то странным образом оказалась вне тщеславных мечтаний. Даже там, в Тавильдаре, он видел и Гагарина, и Эйнштейна и одного Жукова (Наполеоны уже вышли из моды даже у психов), но ни одного - господа-бога. Пророками еще прикидываются. Но это - дурочку валяют. Простаков доить. Странно, но у негоне было желания стать редактором газеты. Он уже понимал, что это - совсем мелкая игра. Хотя если бы подсуетсться хорошо себя вест, жениться (сердце упао и заныло, он почувствовал - как на глаза набежала слеза - с кем бы он мог жить, если нет ее!! И зачем себя мучить этим предположением! Лучше перескочить - разу к ЦКШ, потом - в ЦК комсомола. Везде рыть землю носом, быть активным, поддерживать все начинания партии первым (и НРВ), писать умные. Вроде задушевные доклады для секретарей ЦК, даже в сорокаградусную жару и дней десять - в сорока с хвостиками в два-три градуса, галстук, и все будет тип-топ! Только не перестараться - а то заткнут в ЦК ВЛКСМ кем-нибудь - до "Комсомолки" там далеко, а все остальное... Тот же винтик на более высоком этаже. Одна отрада - команировки в Азию. Тут тебе будет все - и машина, и сопровождающие, и шашлыки, и дыни из укромного уголка поля - без удобрений
– и все. Только расставание с Надей было тяжелее. Ну два арбуза. В крайнем случае - три. А вот эту потерю... Хотя она и не была первой, романтической любовью, которую, как пишут все пишущие, никогда не забывают. Это было то, что может разрушить государства, родить великое открытие или написать гениальную книгу. Ну как Петрарка. Ли Катулл. Может быть. Если бы в нем не было чего-то пустого (он теперь точно знал - чего) была бы природная целостность (вот так следовать разным шаблонам, стереотипам, не уметь вовремя увдеть мир таким, каким он есть) а каким он есть?
– сразу мелькнуло в уме. Вся цивилизация только и занимается тем, что дуриттаких простачков, как он, пока от сильного удара реальность не зазвенить в голове и когда прояснится - с ужасом увидишь, что мир - совсем не то, что ты знаешь: по книгам, картинам, фильмам, разговорам. И надо быть либо Кофуцием, либо Буддой, либо Христом, Карлом Марксом, наконец, чтобы СВОИМИ глазами увидеть мир. Но - проехали. Что-то и тебя вылепили. И это выщавить из себятруднее, чем раба по капле). Мелькнул живой Антон Павлович, которого он считал родным человеком не по причине того, что писал хорошие рассказы - пьесы были куда лучше, потому что в них впервые так осознанно зазвучала тема отчаяния человека перед этим миром. Ну что там эти возгласы: "В Москву! В Москву!". Можно подумать, что Москва даст цельность сестрам. Нет, виновта не провинция, не уходящий полк, не Вершини. Вина нелепость бытия. Кажется, Антон Павлович не до конца все это просек. Или не хотел проговариваться прямым текстом? Зато жил, словно понимал нелепость мира и принимал его правила. Наверное, поэтому перелюбил весь свой МХАТ. Это потому, что жена не была великой любовью. А была ли до нее - это тайна. Он ведь тоже о своей никому ни слова. Тайна она и есть. И связей с женщинами может быть сколько угодно - по симпатии, по необходимости, по случаю и так далее. Они оправданы и даже необходимы. А вот если есть та самая. Великая никто не загонит в пастель даже к самой первйой красавице - будь она Мэрилен Монро или Брижит Бардо. Понимал бы он тогда, что мир - нелеп. И нельзя принимать всерьез никакие игры, затеваемые в нем. Все - одурачивание, все капкан, все делает из тебя часть управляемого стада. Надо бы сохранить природную чельность. Но - как? Это ведь надо иметь каких учителей! Вот если бы лет в пять попасть в сокровищницу мыслей куда-нибудь в Тбет. Или в Александрийскую библиотеку. Там, наверняка, было меньше идеологии, ошибок и у тех же тюрок, сжегших библиотеку в Бухаре. Теперь они гордятся этим городом, когда выжгли, может быть, очень важные познания о человеке и мире. Впрочем, они теперь - великая нация. Как и многие другие, вырезавшие целые народы и захватившие их земли, города и куда на руины прежних владельцев возят туристов и зарабатывают еще при этом для себя на этом денежки. Все ложь и тупик. А где Антон Павлович? Эх, посидеть с ним рядом (интересно, любит ли он сухое вино? Или только крепленые, массандровские?). Сергей подумал, что зря вспоминал о винах - в пору работы в минздраве он побывал там и попробовал много вин. Вкусные, конечно. Но лучше - сухач. А еси уж врезать - то водку. Но - в меру. Чтобы - не замерзнуть, например. Он спросил тетю: почему она не вяжет носки? Тетя ответила: "А теперь нету козьей шерсти".
– "А куда же она делась?".
– "Куда - куда. Раньше был луг - на нем местные пасли коз. Траву косили. Потом власти решили построить там стадион".
– "Построили?".
– "Построили", - вздохнула тетя. "Ну теперь там олимпийские чемпионы готовятся", - улыбнулся он тете (что же жалеть - век шествует путем своим железным). Но тетя опят вздохнула: "На стадионе - никого нет. Пустует. Ни спортсменов, ни козьего пуха. Вот теперь никто и не вяжет ни носки, ни шали, ни варежки с перчатками".
– "А где же берете?".
– Да приспособились покупать у цыган - они возят из Оренбурга. Там еще что-то осталось". Сергей шел по стадиону и удивился: зачем отгрохали такой? И главное - загубили луг. Он помнил его хорошо. Неужели думали, что построят стадион и он впитает красоту мертвого луга? Ну и юмористы! Он зашел к запреду райсовета, ведавшего всей социалкой, показал журналистское удостоверение (хорошо, что в свое время я вступил в Союз журналистов!). Зампред был открытым и неглупым мужиком (это по шаблону - все бюрократы - придурки или около того). Сергей откровенно рассказал, что приехал к тете в гости, что хотел вот на стадионе по старой привычке потренироваться на волейбольной площадке (теперь он уже знал, что хвастаться, что он - мастер спорта, несколько лет играл за сборную республики и даже полсезона был ее капитаном - дешевка). Но что-то никого не увидел на тренировке. Зампред вместо ответа набрал номер телефона, потом, извинившись, полез в стол. (Сергей слышал, как он попросил к себе Андрющенко - ясно - шефа по спорту. Зам. достал бумаги, начал рассказывать о планах спортивных мероприятий, о подготовке к участию в областной спартакиаде и так далее. За это время пришел Андрющенко, сел, оценил Сергея. Шеф сказал ему вот, мол, журналист интересуется стадионом. Сергей второй раз услышал о планах. Недооценили они его! Сергей спросил, а где сейчас готовятся будущие победители областной и позже - союзной спартакиад. Знали эти начальники или нет, но Сергей, по работе читая кучу газет, знал, что даже в каком-то крохотном Чалтыре в Ростовской области подготовлено немало мастеров спорта по борьбе, что они становились чемпионами области и призерами России, выступали на Спартакиадах и чемпионатах СССР, выезжали за рубеж. Нет, здесь таких нет. Но планы, планы! Сергей не злился. Он спокойно слушал про планы (знали бы они, какие планы и где он видел и успел посмотреть, как они нередко в реальной жизни дохнут, не дав плодов. Те же бригады хлопкоробов механизаторов из местных девушек. Да что там механизаторов!
– В республике не смогли организовать даже ОДНУ бригаду отделочниц из местных девушек. Он спокойно выслушал все, что ему рассказывали, толково убедительно, и спросил: "А как же козы?".
– "Какие козы?" - удивился зам по социалке. Сергей объяснил, какие. "Ну что вы, Сергей Егорович! Зря вы думате, что мы упустили из виду этот вопрос! Зачем корпеть над носками по вечерам. Сейчас синтетика не уступит натуральной шерсти. Вот возьмите Японию. Там, кажется, вообще нет ни одной козы. А их синтетику нельзя отличить от натуральной шерсти. А посмотрите, какой искусственный каракуль делают французы!".
– Тут он прервался и обратился к Андрющенко: "Помните, какой ажиотаж у нас был, когда мы по линии потребсоюза получили несколько французских шуб? Что тут делалось!". Сергей легко представил, что тут делалось - шубы получили жены или дочери самых больших чиновников. А шеф решил закруглить разговор: "Наша задача - дать людям максимальную возмоность для удовлетворения духовных потребностей. Коза - это вчерашний день. Да и очень вредное животное. Вы же знаете пословицу - козы съели Грецию". Зам улыбнулс: какие, мол, здесь вопросы? "Да, - вздохнул Сергей, - только вот бабушки оказались без привычного и полезного занятия...".
– "Да пусть теперь на старости лет не глаза портят над вязанием, а посмотрят телевизор, сходят в кино, в клуб...". Сергей уже давно и хорошо отличал заботу о людях от схоластических партийных построений. Врезать заму ему не представляло труда: достаточно было бы оставить в этом кабинете надолго вроде бы простую фразу: а бараны (простите, овцы то есть), съели Англию. Но что это даст? Чиновник сообразит, конечно, о баранах, и наверняка позлится за то, куда его засунули так, между делом. Это был бы открытый вызов и если бы Сергей вздумал писать о загубленном луге, об исчезнувших козах, то дал бы пртивной стороне пиать о загубленном луге, об исчезнувших козах, то дал бы противной стороне сильные козыри для обороны: мол, журналист был необъективен с самого начала, был настроен враждебно, о чем свидетельствует даже... Ну и так далее. Но писать он никуда не собираля: с газетами давно было завязано, черкнуть, что ли в "Известия", но там спустят его заметку до собкорра по области, а он может, тоже сторонник передовой японской технологии по выпуску искусственной шерсти и кожи. А потому Сергей сказал неожиданно: "Я думал, что у вас тут работают разные секции, волейбольная, например. Думал - тряхну стариной". "А в чем дело? У нас завтра на стадионе будут тренироваться две наших лучших команды железнодорожников и летчиков. Так что приходите". Сергей не верил: "Неужели сумеют организовать до завтра?". Сумели, чего там! Сергей сам знал - целые смотры проводили из несуществующих бригад. Система в смысле поставить всех на уши - неукротима. Сергей встретил знакомых возле волейбольной площадки. Летчики согласились, чтобы он поиграл за них. Потому удивлялись и его подачам, и приемам, и блоку. А он, кажется был самым старшим на площадке. И привычно после тренировки крутились возле молодых ребят девушки. Его девушки здесь не было - новичок. Может, какая-нибудь подруга и захватила бы лишний экземпляр лично для него, но кто же знал...
Тетю он утешил: "Все, больше мне твоих носок не носить. Но зато ты сможешь ходить в кино вечерами, в клуб. Смотреть телевизор. "Тетя поняла его открытую подначку и не только в свой адрес, а в их обоих, поскольку с носом чиновники оставили их обоих, и вздохнула: "Да, вот уйду на пенсию насмотрюсь телевизора. До отвала...".
Сергей часто вспоминал приволжского начальника по соцкультбыту: интересно, сопьется ли он? (А, собственно, почему он вспоминал этого? Наверное, потому, что азиатские редко пили как русские - только по поводу какого-нибудь праздника и почт всегда в меру. Русский - лучший материал для анализа). Нет, партайгеносе спивались меньше. И - не вещались. Не травились. Не стрелялись. Ну, если это - не конфликт на таком уровне, когда от пули никуда. Как у Кулакова или Цвигуна. А вот идеологическая поросль... Почему среди журналистской братии, третьестепенных актеров, часто покупаемых и перекупаемых на актерском рынке в Москве, художников, творящих бессмертные шедевры в виде очередного набора членов политбюро после очередного пленума, разных героев труда, сцен из партийной и комсомольской жизни (съезды, встречи больших начальников с разными покорителями) ну так далее? Почему среди них так много пьющих и до такой степени? Один придурок даже для закуски отрубил собственный палец. Другой, получив аванс на повторение скульптуры Вучетича "Перекуем мечи на орла" пил месяц беспробудно, а когда очнулся от запоя - праздник весны и труда, мира и дружбы был на носу - не успеть сработать из папье-машье копию. Попросил помощников нам зюкать его бронзовой краской. Мечь успел изготовить. Молоток взял свой, тоже выкрасив в бронзу. С трибун заметил, что кузнец - хилее вучетивского, да и колышется (все же был еще живым после месяца запоя), но одни оценили - как новаторство, другие предпочли ничего не замечать, чтобы не разразился сканадл, итогом которого будет непременная тень на знаменитые символы. Сергей в их завихрениях и пьянках угадывал смятение собственной души: уперлись в тупик? Никто не станет Микеланджело и не напишет на ленте своей "Пьетты": сработано мастером Микеланджело Буонарроти. И ощущение тупика рвало душу? Почему? Неужели это стремление стать над всеми - главное для человека? Или только для тех, кто позвал возможность возвыситься над другими при помощи резца, кисти или пера? Если бы вознеслись в поднебесье, наверное, не пили бы так. И - не вешались. Не стрелялись. (Фадеев - не в счет. Там все другое). А вот эти. Тьмы и тьмы. Скольких он уже знал, погибнувшх от пьянки - от актеров-забулдыг, до журанилистов. Не случайно они как-то находили друг-друга (хотя многие из такой журналистской братии а спектаклях жизни не бывали, хотя в театр знали вход - служебный и пили иногда там в гримерных псле репетиций, а ктеры - вечером в редакции, особенно молоденой газеты, так как газета выходила не каждй день и послп шести кабинеты были свободны - не питьже актерам и журналистам как рядовым алкашам прямо возле магазина или в сквере, через который идут и зрители этих самых атеров, и знакомые журналистов. Правда, вешались и травились не все. Но так и не бывает. Ведь и с крючка срывается не вся поймання рыба. Здесь - ловля наоборот - кто просто весит, а кто срывается с крючка в небытие. Иногда говорят: мол, жена изменила. Так повесился актер Филимонов. Но у Жастова вообще не было жены - тоже избрал тот же путь. А Пудина в том же театре слишком сильно кто-то шваркнул шваброй по башке - виновногоне нашли - все были пьяны и где и с кем Пудин сражался на швабрах - никто вспомнить не мог. Сергей никогда не пил с ними - ни в редакции, ни в театре: он не хотел, чтобыпри нем вдруг зашел разговор о женщинах - в любом виде - непотребном (ну, кого мы сегодня будем трахать?) или в потребном - рассказе о строгой жене - что, мол, врежет сегодня за разнул) когда-то для проформы отказывались от давноосверхпланового стакана - Сергей берет то святое) он не постеснялся бы признаться об этом по всемирноу телевидению, есили бы от этого их отношения с Земмой каким-то чудесным образом изменились бы - что он любит ее. Он понимал того чудака, которй в запрещенном режиме по рации из океана простучал своей возлюбленной, что любит ее. Океан качал очень странно - казалось, что поднимется и опускается только голова - ноги - на месте. Что за странная качка? Сергей не любил моря и когда его уговорили прокатиться на черном море на круизном корабле: (всего один день!) он измучился, сидел в холле и играл в шахматы, хотя корабль, "Михаил Лермонтов" - практически не качался, но Сергей не любил этой огромной массы воды - казалось,что все это в один момоент моет поглоить и его, и корабль, и всех. Кто на нем. И хотя Сергей прекрасно плавал - в ОФП плавание входило обязательной частью, особенно для сборников - он з нал, что продержится в теплой морской воде несколько часов без всяких шлюпок и спасательных жилетов или там кругов море вызывало в нем непонятные тревожные чувства. Он все задавал себе вопрос: может, это гены хранят память о великом потопе? Ведь те, кто был с Ноем - не утонули. А кто утонул - какая память? Или и с ковчегом - все бред. А память хранить те времена, когда человек без конца борол с водой - в реке или озере, море или океане. Только эти моря-океаны потом примут для человека другие формы и будет он барахтаться в них, воюя за свое место под солнцем с ближними и дальними соперниками, с близкими друзьями и родными, и даже с теми, кого н икогда не знал и не видел. Ну а если даже и знал? Что это меняет? Вот он мог бы рогами упираься до упора, чтобы научиться строгать стихи как Липкинд сотоварищи, но не стал делать этого: и такой уровень его не устраивал, хотя писать эти ребята научились ловко. Ну и что? Годам к сорока он бы навострился, заимел бы знакомых в разных литредакциях и литотделам газет. Писал бы к праздникам про Ленина и Первомай (пусть попробуют не поставить!), но что с этого толку - если это - не уровень Маяковского (ну, это он потом поймет, что в раздувании этого поэта многое от политики, прочтет и тех, кто никогда не занимался никакой политикой, а строки их - бессмертны. Вот додумался этот же Катулл: "И ненавижу любя". А этот, восточный, которого то в Европе вряд ли и филологи знают, вдруг обронил: "Тебя увозит вдаль восходов и закатов бредущий караван". Это - о любимой. О незаметном и беспощадным поездателем красоты любимой, не отпускающий свою жертву, пока она не уйдет в ту самую даль о которой столетия спустя напишут проще, жесче и - не так поэтично. Вот каков!
– О смерти, неизбежной, о горести (постоянной) утраты дней с любимой написать так...Может, если бы ему х ватло таланта (ха-ха-ха - таланта - игра в рифмы (еще не талант!), но все же - если бы он написал так Земме, может, она не ушла бы от него? Наверно, тот средневековыый чудак любил свою Гульнору или Зебуниссо так же, как он - Земму? Видимо, есть потолок и у любви, выше которного - только горный свет в своей божественной прозрачности и непонятности.
Хотя... Разве дело в том, написал ли бы он такие стихи или нет... Мотив! Мотив! Будь он проклят!Если бы он не был всегда шире самого себя тем более - выше. Если бы тщеславие не затавляло браться за перо, писать стихи для газет (и ведь пеатали, - вот диоты!). Может, именно это чувствовала в нем Земма, а не страдательную мечту упорным трудом что-то создать в искусстве? Да хрен с ним, с искусством!
– В журналистике повоевал бы. Пусть все бюрократы и партократы всегда видели в нем человека, готового без колебаний броситься с обвязанными вокруг пояса гранатами под танк. Может, тогда от него шло другое излучение и Земма поняла бы это? Нет, до конца этого не понять: какие стихи написал Пушкин этой Керн. А она отдалаь не ему, а его другу. Вот тебе и гениальая лирика! И та же Лесбия разбили сердце Катулла, гуляя с другими напрапалую... Нет, это сравнине не точно: Земма никогда не позволит себе быть потаскушкой. А Керн, наверное, знала цену пушкинских всхипов о любви - не одиндесяток он поимел до Анны Петровны. А будь у него возможности, как у них с Робертом в Ходженте - два коминат почти из одних девчонок, швейная фабрика, пединститут ну и так далее. Конечно, и квартира у него была бы, и не двухкомнатная, как у него, собкорра газеты, а уж компнат пяь - не меньше. Было бы где разгуляться... Хотя потом он ее убедил. Потому что был - гением? А Земма чувствовала, что он - нет? Он потом, в долгие часы размышлений, в тупиковой горечи п утрате навек (навек!). Анализировал себя так, как никто и никогда не разбирал его по косточкам (да и много ли другие знают о тебе - так, внешние контуры как у горы) нет, нет - я не гора, не вершина - это я для сравнения - до конца пытался уйти он от "монолита", ("утеса" и прочих громад). Внутри - что там?Годы надо копать и просеивать. Но себе он тогда говорил: "Ну чего ты решил, что умеешь писать стихи? Нет, не стихи писать, а создавать ПОЭЗИЮ? Потому что умеешь водить ручкой по бумаге? Поэтому, наверное, не взял в руки скрипку и не показал кузькину мать, как Паганини. А, не обучен музыкальной грамоте? Так вот его знакомый Слободяник тоже не ходил ни в какую школу. А играет - на аккордеоне и саксофоне, гитаре и трубе, рояле и даже на той же скрипке. По вечерам на танцплощадке подкалымливает к своей скромной зарплате. И - всегда при деле, потому что может заменить любого отсутствующего музыканта. Сергей один раз видел, как Слободяник играл даже на ударных в Железнодорожном парке. И как играл! Хотя ударник в их группе считался одним из лучших в городе. Так что нужен слух и талант. Будь у Слободяника родители пограмотнее (ненормальные какие-то евреи) поставили бы на музыкальные способности младшего. А то сделали стодвадцатирублевыми инженерами и старшего, и младшего. Как уж там Яша - Сергей сказать не мог, а вот Леша Слободяник привез бы не одну премию и не с одного конкурса. В общем, он отдавал себе отчет, что скрипку он не берет в руки не потому, что не учился в музыкальной школе, училище, тем более - в консерватории. Слободяник между прочим, на школьных вечерах и в кругу друзей научился играть чуть ли не на десяти инструментах. Классный слухач. Родители явно промахнулись. Потом Леша исправлял их ошибки: в тридцать два года поступил в музыкальное училище, а к сорока окончил консерваторию. По классу рояля. И там, в консерватории, его засекли: пригласили в какой-то оркестр в Москву. Жаль, что он смотался в Израиль.
Словно нексати снова вспомниалась Анна Петровна Керн и почему-то в параллели с матерью. Кто объяснит, почему у него никогда не было теплых отношений с матерью? Вот и отсюда, от Кинеля,до Оренбурга - рукой подать. Но и тетя и он знали, что Сергей не рвется к матери, хотя изредка, когда она переехала после развода с отцом на родину, он бывал у нее. Пусть найдется писатель, который опишет его отношения с материью! Нет, он не был безразличен к ней. Даже проявлял какую-то заботу. Но что плавало всегда между ними? Они никогда не говорили об этом. Но развод с отцом как-то разделял их и словно унижал мать. Она былане такой уж и глупой женщиной, чтобы не понимать, что отец предпочел более мную, более образованную, и, возможно, просто более желанную женщину? Сергей жалел за это мать, как бы раскрывая часть жалости к самму себе: ведь если разобраться по сути и отец его сделал выбор, как сделала Земма: выбрала лучшее. Или отказалась от худшего. Только Земма оказалась умнее его отца: не стала идти на сближение с Сергеем (и, естественно, выходить замуж - в то время и такие девчонки на обычные погулюшки не шли). И не стала рожать детей. (Правда, отец-то выступал в другом качестве, когда родились они с сестрой). Чтобы потом убедиться - это - не та любовь. Земма тоже родила двоих. Только - сыновей. Значит, сильно любит мужа. Роберт случайно столкнулся с ней в Москве на вокзале - она уезжала в свой подмосковный городок, где ее муж занимался конструированием приборов для военной авиации. Роберт рассказал когда прикатил на солнечный юг к старым подругам и друзьям, что муж у Земмы несмотря на свои тридцать два года - уже полковник. Начальник суперсекретного отдела. Что городок - режимный. Детям - семь и пять лет (вот летит время!). Сама Земма будет защищать докторскую года через три, а кандидатскую она защитила еще четыре года назад. Вот так... Муж к сорока станет генералом. Это - точно (Сергей сильно ошибся: уже в тридцать шесть муж Земмы стал генералом и руководителем одного из секретных отделов по созданию противоракет). Мать больше не выходила замуж. Любила отца? Или боязнь осечки? Илипросто возраст? Женщина ее возраста после войны одиноких было так много, что женщине никто бы и такого глупого вороса не задал: почему, мол, живешь без мужика? Все знали, куда подевалис мужики. У него самого на весь класс - на тридцать восемь человек - толко у семерых были отцы. Да и то у троих - отцы, наверное, и не были на фронте: у одного был начальником ГАИ города, у другого - большая шишка в совмине, у третьего служил в органах и имел чин полковника. Таких на фронт не посылали - у всех была бронь. У Юрки отец был целым и невредимым. Но пришел домой после войны ах через три года. Юрка говорил, что отец воевал у французов, но домой Юркин отец добрался очень долго. Это потом они узнают про лагеря. И окажется, что часть, в которой служил Юркин отец, целиком сдалась немцам. А героического побега из лагеря не было: их освободили французы и тогда отец вступил в ряды французского сопротивления. Хорошо еще, что всего три года просидел где-то. Видно, за ним большой вины не было - рядовой он и есть рядовой. Как приказал командир...
Вот это все и называется жизнью... Нас выбирают, мы выбираем. И надо быть лучше других, чтобы тебя выбрали и держалсь за тебя. Может, он и не виноват, что хотел стать знаменитым поэтом? Чего ему не хватало? Девок завались. А...
– Денег и славы! Он словно предчувтсввал свое будущее величие и оно естественно, прорывалось его отношением к другим. К старшим - как к безнадежным мастодонтам (стихи ведь писать н емеют!), к ровесникам - с позиций понимания своей исключительности: его стихи вед печатали! Пусть у него пока не было литературных вечеров - все это придет. Вот-вот он напишет самое главное. Надо только побольше писать. Это было до того, пока не вылил на него ушат холодной воды этот Липкинд. А ведь местный Союза писателей рекомендовал его на републиканский семинар как самого способного. Думали книгу его точно рекомендуют к печати. Наверное, в Союзе писателей свято верили, чтоб барабанный бой и здравицы в честь перевыполнения плана на хлопку или пуска очередной турбны - это и есть главное. А его стихи были даже лучше азиатских авторов: не до такой наглости хвалебные) если не считать схихов к юбилеям Ленина, Первомаю и другим датам. Да и в тех стихах он выглядел не так слюняво, что ли - сказывалась европейская порода, а не азиатский характер с "хоп" на все, что скажет начальство. Потому все искренне верили, что сборнику Сергея точно будет открыт зеленый свет после республиканского семинара. Видимо, и за кулисами местные литературные начальники говорили о нем доброжелательно. Оттого руководитель республиканского семинара лично взялся оценить сборник Сергея. И,как понял по коротким репбикам Сергей, дал его прочесть и другим приехавшим поэтам Акиму и Ойслендеру. Они редкими репликами только убеждали всех, что Липкин прав. Сергей птом долго думал, почему Липкинд без всякой грубости, без идевок, но точно и спокойно, в очень немногих словах дал оценку его стихам. Беспощадную оценку. Сергей убедился: буд он каким-нибудь хлюпиком с большим кадыком, восторженным идиотом, невзрачным и даже больше - Липкин пощадил бы его. Но тут он то ли решил, что такой красавец и здоровяк может прожить и без халтурной поэзии (мотался бы так из редакции в редакцию со стихами, на радио, на телевидение. Старел бы. Лет в пятьдесят начал бы деградировать. И - спиваться). Может, Липкинд поступил мудро? Он ведь не мог знать, что кроме хука с левой на семинаре он получит еще прямой в челюсть на личном фронте. И какой удар! А может, Липкинд хотел показать ему, русскому краавцу, что вот он, неболльшой, с лысой головой толстоватенький еврей - умнее и образованное его, руского Ванька? Чтобы Сергей на всю жизнь запомнил, что самый умный на земле? Да вродене похоже. Хотя потом, он не раз слышал: а кто на заводе главный инженер? Или: а кто изобрел теорию относительности? Или: а кто лучший скрипач в мире? Ну и так далее. Нет, Липкинд, скорее всего, не хотел, чтобы Сергей потратил годы на создание пустозвонных стихов, чувства которым придает толко сам чтец - иначе они мертвы. Наверное, он видел, как вот совсем красивый и здоровый Сегей предлагает свои стихи в разных литературных редакциях, как потом - он же - чуть потолстевший и привыкший врезать чуть больше меры с нимбом непризнанного гения, потом - лет через тридцать сломавшийся и спившийся человек, либо явный переросток (с сединами!) все будет играть в бодрячскую комедию.
Нет, Липкинд не желал ему зла. Он, наверное, думал: пусть будет просто крепким журналистом (прилежание и опыт научат!), чем вечным графоманом. Сергей понял все сразу и навсегда. Помнится, они шли из Союза, где главным событием дня стал приговор ему, Сергею. И как один из пишущей братии успокоил его: "Да брось, Сергей! Ты же знаешь - Липкинд - не поэт!". Сергей отмахнулся: "Не надо, не надо". (Ни успокоения, ни дискридитаци конечно много чего понимавшего Липкинда по сравнению с ними, глубокими провинциалами. А коллега продолжал: "Надо послать в Москву, в журналы, другим поэтам". Сергей не удержался и сказал: "Вот ты посылай!".
– "А что и пошлю. В "Юность" пошлю. Или даже "Новый мир". Твардовскийне хуже Липкинда разбирается в поэзии. Понял?". Невзрачный коллега задиристо
– "Не знаю", был ответ. Наверное Эдик очень хороший переводчик. Или на руски это луче звучит". А Сергей был уверен: лауреату не хотелось переводить какого-то литраа, он наверняка мучился знал ведь, что не его стихи (да и чувства и мысли, европейского человека, ему возможно, были не совсем понятны)... Но литраб после идания нескольки сборников переводв был принят в Союз писателей, получил в том же союзе должность референта, (теперь помимо переводов он писал для секретарей Союза еще и статьи для русских газет и журналов, в том числе и московских, а Эдик получил доступ к правительственной больнице и хотьи не первой категории, но все же правительственному распределителю. Там черешня была по сорок копеек, когда на рынке она была еще четыре рубля. Впрочем, об отовариваниях в этом магазине Эдик предпочитал не распространяться. Но Сергей не удержался и настоятельно посоветовал Эдику прочесть Трифоновскую повесть "Предвариельные итоги". Там действовал свой Эдик, с двумя небольшими различиями: трудился на туркменской литературной ниве и к тому же его мучила совесть. Эдик прочел повесть и реакция его была удивительна: "Старик! Ты, наверное, хотел бы меня уесть? Не так ли? Но это - не поделу. Мы просто обязаны им помогать. Это донорство. Понимаешь?
– Донорство. Мы, великий русский народ, должны помогать развиваться национальным литературам. Понял? А твой Трифонов мудак. Он не понимает задач партии в области искуссва". ("Это - отзвук ег недавнего вояжа в Москву на семинар, где его, видимо, учили уму-разуму, как поднимать национальные лиераты. А через год дадут поездку в Финляндию по линии общества Дружбы народов и Эдик привезет оттуда джинсы и будет гордо носить их на своей костлявой заднице). Спорить было бессмысленно; что по сути думал Эдик - не узнать. Может, верил во все, что делал? Тогда - какой с него спрос? Но всего десятьлет спустя он навестил Эдика, лежащего в специальном отделении нерядовой психиатрической больницы. Эдик был привязан, требовал к себе Председателя Союза писателей, а то, угрожал он, пожалуется самому Первому секретарю ЦК, который его очень уважает. Потом, когда Сергей доберется до ноосферы, он увиит Эдика (странно - он был развязан) Эдик свободно парил в небесных кущах, а Сергей был поражен, что Эдик - здесь. Он ведь видел его в городе два дня назад живого и здорового. Просто похоронить за это время не успеют. А еще успеть умереть. Или сделать с собой что-нибудь (Эдик ведь с приветом - это теперь знали все). Сергей хотел выяснить, что заставило Эдика покинуть так хорошо устроенный для него бренный мир. Он долго гнался за ним (потом он выяснит, что в ноосфере они - на разных информационных кругах, в которых живет только их будущее. Из этих сфер невидимым потоком сходит информация, которая управляет всей их жизнью. И Сергей удивился, когда Эдик - информационный пласт - выдал ему черт-те что (чокнутый - что с него возьмешь!). Если бы он был перед ним живой - Сергей, возможно, и сказал бы ему кое-что. Он даже подумывал сказать. Если быне та самая последняя информация (странно - она была окрашена в синий цвет неужели мусульмане проникли каким-то непонятным образом в цвет трагеди, если у них повсем печальным поводом одевают только синее?). Эдик, как всегда безапеляционно вдавал Сергею: ты думаешь - это я? Вот чудак! Я - на земле сижу в секретариате Союза писателей. Очень важную статью пишу для Первого: "Кино и лтература: пут взаимодействия. "Видишь - им уже мало того куска, что отваливает им государство - хотят отщипнуть еще от киношного. Никто из них не умеет писать сценариев. Так это, старик, не беда. Появятся здесь столичные Давидзоны, договор перепишут - вместо шести тысяч - двенадцать, и все будут при своих интересах - и Махмудов, и московский Давидзоно". Сергей был удивлен такой смелостью Эдика. Но потом сооразил: отсюда же очень далеко до Союза писателей, и беседуют они с Эдиком где-то над Африкой. Ну точно над Африкой - жаром обдает лицо. И в правой руке горячо. Ага, понял, это он к солнцу повернут этой рукой. Сергей хотел повернуться другим боком, но передумал: какая разница?
– Левую будет печь! А Эдик продолжал: "Тут, старик, ты узнаешь столкьо такого! Вот я, например. Посмотрел свой сайт (ты еще не знаешь, что такое сайт?). Эдик засмеялся. Ты еще многое узнаешь! Узнаешь, что скоро появится Билл Гейтс, а сайты - это ему из ноосферы придет информация. Ну, сайт - это мое информационное поле до тех пор, пока я ТАМ не дам дуба. Так вот слушай - у тебя же много шансов вернуться туда. Через пятьлет начнется гонение на русских в этой милой республике. Но нанут не с нас - с курдов. Этот миленький Горбачев (да, да, он станет генсеком после Андропова и Черненко) не сообразит, что началось. Важно, что произойдет с нами, русскими. Нас будут убивать, поджигать наши дома, в подземных переходах тысячные толпы будут насиловать русских женщин, а как апофеоз - по главной улице будут знать совершенно голых сотни русских девушек и толпы бородатых молодых таджиков будут погонять их и заставлять держать строй уколами кинжалов в красивые русские женские попки. Потом их голых отпустят лишних, а несколько десятков оставят для коллективных утех. Во многих местах русских не останется ни одного - когоне успеют убить, - убегут. Многие босиком и даже в ночной одежде. Но в столице будут русские войска - будут идти ожесточенные бои. Правительственные учрежденя будут по многу раз переходить из рук в руки. Но вахабиты сафганцами победят. До декабря девяносто восьмого. Потом им врежут узбеки - и поделом, потому что они, напившись разной крови, начнут бить и узбеков. А узбеки - это не русские тюри. Короче - я успеваю уехать в Камышин, даже не в сам Камышин - а рядом, в село. Протяну там всего три года: переводов не будет, пенсия - на три дня (это будет такой антирусский правитель Ельцин. Да, да!
– он станет первым в истории России антирусским правителем с такой же шайкой. Ну как при Лжедмитрии II. Меня поведет куда сильнее, чем было там. Я умру в девяносто пятом. Сергей слушал удивительную информацию. И решил спросить - а как редактор партийной газеты, член ЦК и депутат Верховного Совета Овсяной?) он интересовал Сергея в первую очередь: ведь Эдик, из чисто шкурных интересов давно тут все разнюхал - (они же его все печатали).Ну что Овсяной? мигрирует, как все. Упадет так больно с большой высоты, что его не хватит и на три года - он умрет от инфаркта в девяносто четвертом. Его зам. Куликов, никуда не поедет - повесится там, на месте. Что с киншниками?
– Все разбегутся. И поверь - большинство умрет, не дожив до двухтысячного года. Редактор из "Ирфона" Телятников - инфаркт. Кинорежиссер Овивян - инсульт. Ну и так далее. Сергей удивился: у Овивина отец был стаым революционером, был большим начальникмо и многое сделал для республики. Как и многие другие армяне. Эдик, как уж посвященный в тайну, сказал ему: "Да сармян и начнутся погромы. Будет землятрясение в Спитаке. Тридцать семей всего прилетит к родственникам, а исламское подполье распустит слух, что армянам отдали таджикские квартиры (можно подумать, что таджики сами могут от нуля построить дом. Строили те же русские и армяне). А уже потом придется Тринадцатое февраля 1990 года. Вот тогда возьмутся за русских. Эдик ехидно улыбнулся: "Что, интересно? Если бы ты не оказался случайно здесь - никто бы тебе этого не рассказал. Скажу самое главное. Мы, русские - пентюхи. Мы никак не отомстим за поругание русской нации. Пусть попробуют таджики приехать теперь в Армению! Да что в Армению - я узнал, что в Узбекистане на улицах будут убивать таджиков за одну таджикскую речь. Вот так узбеки запомнил им и покаанные трупы узбекских военнослужащих у дома правительства, и расстрелянных узбекских мальчиков. Одни мы - насилуют, расстреливают, отнимают имущество) старик! Даже с погранзастав русским не разрешат забирать ничего из своих домов, кроме личных вещей. По чемодану в руке - мужу, жене, ребенку. А мебель, холодильники, телевизоры - все будет объявлено ИХ собственностью. И представь: наша доблестная армия все это проглотит. Вернее - ее командиры. Вот так. Да ну что будет еще с армией - еще интереснее: ее без боя отдадут американцам, из ФРГ войска выкинут зимой в заснеженные поля. И мы все и всем простим! Нация лопоухих. Видимо, как те, кому созданы памятники на острове Пасхи. Большие, но дурные. И совсем заговорщицки Эдик добавил: "Нас", как мне кажется, изведут под корень. Потому что мы лопоухие. Не можем защищаться. И всем все прощаем. Самые злобные националисты из Средней Азии - имеют по сей день в Москве русские квартиры в три-пять комнат, хотя русских из этих республик изгнали благодаря этим "духовным вождям". Видите ли, им дали квартиры, когда они были депутатами Верховного Совета СССР, председателями разных творческих союзов и международных комитетов... Жаль, что я не могу самому себе передать эту информацию - ищацу вот на них. Роберт правильно сделал, что уехал за десять лет до этих событий. Он один, между прочим, из нашего поколения, ре получит инфаркт, не полезет в петлю, не застрелится - у него давно есть дело он уже отвык от Азии. Сергей знал причину - почему не погиб Роберт. Но - промолчал. Не этому сверчку объяснять. Эдик прищурился и вроде хотел закурить. Но здесь, как понял Сергей, никто не курит: "Самое обидное, что на исторической родине о нас никто и никак не позабодился. Не-е-т - комитет общества создали. Только все деньги из них разворуют местные чиновники. Вот такой мы народ, мой милый Сережа" (какая вольлность - подумал Сергей: раньше Эдик ближе чем на метр к нему не подходил - боялся, что поворачиваясь, Сергей заденет его локтем и вылетит у бедного Эдика минимум пару ребер). Но здесь НООСФЕРА - иной мир и иные отношения. Осмелился. Сергей хотел спросить про собственную судьбу - впереди ведь еще восемь лет до погромов, девят - до крушения страны, но Эдик предугадал его вопрос: "Ты, старик, переходный тип. Еще неизвестно, исчерпан ли твой информационный слой здесь до конца или нет. Между прочим - я тут общался с некоторым (Сергей понял: с теми, кто уже) так они говорили, что там, на земле, они чувствовали свое будущее. Иногда оно требовательно звало их. Вот так". Эдик опять сделал жест, словно собирается достать дешевые сигареты из кармана (это чтобы другие никогда не просили закурить. А он говорил: "А что? "Прима" - отличные сигареты", хотя в их среде сто лет никто таких не курил), Сергей знал этот его жест закуриванием Эдик сам себе создавал пузу для дальнейшего словоизвержения и придачи себе уверенности: боже мой, как он всегда натужно величественен был. Ну переводчик и переводчик и переводчик - что с него возьмешь! "Так что когда ТАМ говорят, что ноосфера - это мыслящее пространство, а кто-то не верит - ты не верь. Если, конечно вернешься ТУДА. Видимо, дела твои плохи, раз мне разрешили общаться с тобой. Здесь все знают!" - Эдик хитровато и победоносно улыбнулся.
Сергей хотел спросить, где находятся информационно-объемные сгустки многих знакомых, ну тех, кто еще ТАМ, ВНИЗУ, а здесь очередные слои уже показывают, что с ними будет в ближайшие дни, недели, месяцы, годы. Эдик радостно пояснил ему, что гоняться по ноосфере за всеми знакомыми и знаменитостями нет никакого резона. Во-первых, очень скоро понимаешь, что мир устроен просто. Ну навроде той формулы; выраженной поэтом: "Любовь и голод правят миром". Эдик опять победоносно и ухмылисто посмотрел на Сергея: знает, или не знает он кому принадлежит эта строка. Пижон! Сидит над своими книгами думает, что никто ниего не знает. Нет, он скажет ему: "Все великое, земное, разлетается как дым!", - может, его потревожит эта мысль поэта там, на земле, как тревожила его. Уже после того, как он понял, что из него не будет ни шиллера, ни Гетте, ни Пушкина, ни, тем более - Маяковского (вот дурак - был уверен, что на свете сильнее кошки зверя нет!). И он сказал ему про великое, земное - может, его будущее потревожит его как-то? А то ведь он - непревзойденный мастер портрета - референт Союза! Мать твою ети!". Но сначала он захотел узнать, как связаться с великими или не очень, хотя бы с теми, кто давно уже здесь. Эдик сказал: "Это не сложно: ты садишься за столик вызова - он возникает сразу перед тобой. И если абонент занят, увидишь в цифрах реально время, когда он освободится. И его уже никто не займет. Трудно всегда пробиться к Платону, Сократу, Конфуцию, Христу и ряду других. А со всеми- просто. У вас на столике сразу возникнут все ноосферные приятности. Это, старик, тебе не водка с пивом!". Сергей почти благодарно кивнул головой и не без умысла словно про себя пробурчал: "Мавр сделал свое дело, мавр может уходить", - эта гнида наверняка знает Шиллера наизусть. Когда-то и он, Сергей, верил, что самая великая мысль у Шиллера не эта, а совсем другая. Он помнит, как наткнулся на нее, когда читал Жуковского (это был перевод какого-то стихотворения великого немецкого поэт. Стихи пленили слух: "Спящий в гробе, мирно спи, жизнью пользуйся, живущий. Как поздно он поймет (лишь годам к двадцати шести), что эти стихи попали на его неуемное желание тогда женщин, вина, славы. Что все в мире не так. И словно Шиллер был виноват в этом, он перестал открывать его и даже ходить на спектакли по его пьесам, не слушал опер - сразу выключал радио - если в их основе лежали произведения Шиллера. Слушал только одну арию цакря Филиппа из оперы "Дон Карлос. Но все это не имело никакого значения, так как он понял, не там и не в том истина. Все просто. И в принципе - жизнь не имеет никакого смысла, если в ней нет настоящей любви. Вздохом протянулось бесконечно слово: "З-е-е-ем-м-м-а-а!". И утонуло непонятно в каком пространстве: толи в этой ноосфере, то ли в облаке, что вдруг возникало нечетко и реально перед ним. Опять жжет солнце. А, ладно, потерпим! Он и сам не мог понять - почему он не вызвал информационный блок Земмы, не узнал, какие дни ее ждут. И понял почему: с Земмой все было выяснено, ва все остальное было глупо. Ему захотелось только встретится забытым еще при жизни - то ли большевики не хотели такой фамилии в сов.поэзии с давно улетевшим сюда поэтом Райским спросить его: почему он не остановил то ли слишком банальной она была, чтобы ее помнить, издавать и переиздавать. Сергея тогда, в пятьдесят первом, когда он, школьник, принес стихи о Сталине в молодежную газету. Райский не только не отверг их, а даже - похвалил и напечатал в подборке молодых тадантов. С того и понеслось. Ну пусть о стихах о Сталине он не мог сказать правды. А потом? Да, Сергей бредил авиацией, ходил в аэроклуб. В тех стихах он скромно и гордо заявлял: "Простите, нас, вождь, что мы - еще соколята. Но цели нет выше, верней, чем соколом стать. Хранить наше небо. Такие у нас в стране ребята". Была еще в тех стихах какая-то чушь. Но - спасала "лесенка" Маяковского, пафос и отсутствие грамматических (а, наверное, и политических) ошибок. Вот теперь он поговорить с Райским. Спросит: ""Что же вы, Федор Федорович, не щелкнули ни разу по носу, не дали понять, что я гну не туда? Вам ведь было уже пятьдесят два и вы все заведовали молодежной газетой? Мудрым должны были быть наставником!". Он сосредоточился и тотчас перед ним предстал Федор Федорович - ну точь в точь такой, каким хоронили они его в семьдесят первом суховатый, чистенький, в хорошем костюме. Настоящий персональный пенсионер!
Сергей не здороваясь сразу набросился на старого поэта: "Что же это вы, Федор Федорович, не сказали мне тогда, в пятьдесят первом, что стихи мои пустозвоны и не несут никаких художественных поэтических открытий? Я столько связывал надежд с этой поэзией, будь она неладна!". Федор Федорович почти как Бдик сделал жест - вроде хочет закурить (интересно - что эти все люди в щепетильной ситуации пытаются закурить. Те, что курят, конечно) и, не найдя пачки сигарет сказал: "Извините, Сергей Егорович! Здесь вы мне все простите. Здесь познаете все истины в их обнаженной простоте, доступ к любым знаниям открывается в считанные мгновения (а, вы здесь недавно?
– Так еще узнаете об атомном зеркале - то, что люди сейчас применяют на земле как накопители сведений - в картриджах, что используют жидкие и другие кристаллы - все это детский сад по сравнению с атомным зеркалом. В нем одном хранится информация за несколько столетий существования земли). Вы тут меня упрекнули за то, что я не подсказал вам, что в ваших стихах нет художественных открытий. Поверьте, друг мой, я был уверен, что стихи, подобно вашим, воспитывают молодежь в патриотическом духе. Я сам себе представлял, что такое художественное открытие. Ну как мы учились?
– По вечерним школам, рабфакам. Потом война... Я даже думал, вам дан особый талант писать как Маяковский. Вы же знаете, что лично мне ближе всего были стихи Твардовского и Исаковского. Может, потому, что я сам - со смоленщины, а может потому, что в их стихах особенно в песнях Исаковского - ощущался такой дух русской деревенской жизни, его песни были так похожи на те, на которых я вырос. Видите, этот путь оказался тоже в глубоком снегу... В поэзии - все по другому... Вы знаете, сколько тех, кто пошел в творчестве чужих путем и забрел в тупик или в небытие, как я? Не только у нас. Этих творцов".
– Тут Райский остановился и сказал: "да лучше сами потом получите информацию. Не удивляйтесь цифре --она со многими нулями. И вы там давно зафиксированы, так как в ноосферу все прерванное поступает беспрерывно". Сергей понял, что предъявлять претензии к Федору Федоровичу - бессмысленно. Он хотел спросить его о том же Сталине, Ленине, Шиллере и многих других, но что-то подсказывало ему, что он может улетучиться отсюда, двери этого мира захлопнутся и он не узнает того, что узнать просто необходимо. Ну, например, оправдалась ли теория известного журналистского интеллектуала Пупышева, знаток Хайяма и его верного последователя. Когда в редакциях собирались по какому-нибудь поводу, Пупышев, налив себе стакан сухача, каждый раз требовал права на первый тост, поскольку он будет читать Хайяма. Сколько знал его Сергей, Пупышев всегда ходил в одной и той же шляпе, одном и том же пальто (или плаще - смотря по времени года), а как-то раз Сергей совершенно случайно попал в дом к знатоку Хайяма и увидел прямо сцену из горьковской пьесы "На дне" - все так было бедно, протухше и сарайно. Этот последний оттенок придавало еще и то обстоятельство, что дом был одноэтажным, построен давно, наверное, сразу после войны, когда до сравнительно удобных хрущевок было еще лет десять. Сергей не увидел никакой мебели, если не считать стола (видимо, с помойки, потому что в это время людей интенсивно покупали импортную мебель и свалки и даже микрорайоны были завалены разной рухлядью, особенно панцирными сетками от железных кроватей, которые пацаны приспосабливали как будут над арыком, а взрослые - для сооружения изгородей для огородов. Вот такая, видимо выброшенная кровать и стояла у Пупышева, а возле стола - два табурета, на которых так и хотелось найти дату их изготовления. И - никаких книг. Потом Сергей узнает, что Пупышев служил на одной высокогорной заставе, там в библиотеке наткнулся на Хайяма и выучил все, что было близко ему по алкогольной части. Пили и в этот заход, стоя, потому что на кровать Пупышева никто не рискнул сесть, так же, как и на табуретки, которые могли разъехаться во все стороны от неосторожного движения на них. Пупышев и здесь прочел (уже просто на правах хозяина Хайяма):
Отречься от вина? Да это все равно,
Что жизнь свою отдать! Я возместишь вино?
Могу ль я сделаться приверженцем ислама,
Когда им высшее из благ запрещено?
Сергей тоже читал Хайяма и не верил, что в те времена можно было вот так безнаказанно выступить против ислама, если и в двадцатом веке продолжали обезглавливать в иных странах за непочтение к исламу или даже Корану. Потом, сравнивая переводы Румера и Тхоржевского, Сельвинского и многих многих других, он понял, как политизировали творчество Хайяма, делая из него безбожника и чуть ли не алкоголика. Но кто же из идеологов мог представить, что какой-то Пупышев поймет все буквально и каждый день будет заправляться: "сухачем", потеряв на этом и семью, и профессионализм. Пупышева никуда не брали из молодежной газеты и он сказал как-то: "Поеду на родину, во Владимир. Москва там - рядом, устроюсь".
Пупышев уехал поздней осенью, когда в садах Средней Азии еще висят на ветках кистья тайфи и сквозь плотную зелень листьев - золотистая хурма. А вскоре журналистская братия узнала, как устроился Пупышев на родине. У него в городе были племянники и земляки - друзья родителей (давно умерших). Оказалось, что на Рождество Пупышев сильно выпил у свояка. Тот заснул за столом, а Пупшев вышел по малой нужде, но обратном пути споткнулся, свалился в мягкий сугроб, где его и обнаружили утром уже прилично занесенного снегом. Поэтому Сергей спросил напрямую, безо всяких там дипломатичностей (а мы еще узнаем, почему он задал именно этот вопрос): "Ну и сколько вы со свояком выпили тогда?".
– "Да немного, - ответил Пупышев.
– У свояка была только одна трехлитровая банка самогонки. Да и ту мы немного недопили. Правда, днем мы у сестры выпили. Но - тоже немного, она за нами следила, чтобы мы не перебрали". Сергей понял, что там произошло. А Пупышев сказал: "Если не веришь, можешь посмотреть через атомное зеркало - только пожелай". Но Сергею это было неинтересно - смотреть, как пьяный мочится среди ночи, попадая и на штаны, все же справиться с брюками и падает в сугроб. Пупышев здесь уже несколько лет и наверняка он встречался со своим любимым Хайямом, если даже к тому и была приличная очередь из азиатов. "Ну, конечно встречался, - елки палки!
– ответил Пупышев.
– нет, ждал встречи я недолго. Сразу, как осмотрелся здесь, как мне объяснили, что к чему, я сразу же пожелал встретиться с Хайямом. Думал - что он скажет о вине и русском самогоне. Хотел узнать, как он умер - не перепил ли?".
– "Ну и что?" - почти угрюмо спросил Сергей, так как понял, что и мысленная субстанция здесь, в ноосфере, несет все замечательные черты своего земного двойника...". Пупышев словно засмущался: "Да он совсем не такой, как его нам переводили. И совсем не алкаш. Тем более - не безбожник... Но должен заметить - интересный мужик! И - вежливый. Ни одного матюка по поводу тех переводов, что я ему проч1л. А ведь, старик, это был двенадцатый век!".
– "И ислам", - добавил Сергей. "Что-что?" - не понял Пупышев. "Ислам, говорю. В Коране записано: "Ступай по земле не слышно". То есть, если перевести на наш, русский, это значит будь деликатным, поступай так, чтобы не создать неудобства или тем более - вдруг нечаянно не обидеть человека. Это ты носился с россказнями, что Хайям был безбожником и потому, мол, пил. И мы раз безбожники, то должны пить как и мудрец Хайям".
– "Чем же ты тут доставляешь радость душе?".
– "Вот, старик, интересный вопрос! Здесь же тела нету - одни души и полная информация о нашей жизни на земле. Мудрый, кто придумал эту ноосвферу!". Сергей решил пошутить над Пупышевым и сказал: "Да академик Вернадский. Ты его не видел здесь? Это - его теория, - и, помолчав, добавил: "Воплощенная в реальность".
– "Пупышев простецки удивился: "Нет, я о таком не слыхал".
– "Ну так встреться с ним, потолкуй. И о Хайяме тоже". Пупышев принял все всерьез и в знак благодарности сообщил Сергею: "Ты не бойся вызывать любого - хоть китайского мудреца Конфуция, хоть людоеда из Африки. Атомное зеркало переводит с языка на язык в миллионные доли секунды. Отлично все понимаешь. Я вот тут с Лумумбой разговаривал. Ну как с тобой. Не веришь?".
– Верю, верю, - сказал Сергей. У него были уже другие планы. Он решил посмотреть через атомное зеркало и жизнь тех, кто ушел из жизни еще при нем, или кто был там, внизу, творил бессмертные газетные строчки, или переводил стихи разных народов для московских издательств (судьбу одного он прочитал. Он крутанул известные ему имена создателей национальной поэзии на русском языке и удивился пестроте картины: кто-то благополучно доживал на помощь детей, покинув одну из братских республик и даже гордился, я то переводил самого) дальше шел какой-нибудь лауреат, народный поэт, депутат и прочее), кто-то маялся в нищете (и чему удивился Сергей - даже в Москве. Эти кляли Ельцина за развал страны и разрушения единого культурного пространства (гонорарного - хотел подъе...ть Сергей, но язык в этот момент не слушался). Кто-то просто сменил профессию и стал бизнесменом, кто-то подался в деревню разводить кур. Все было интересно, все совпадало с его мыслями: каждый из этих людей занимался на земле тем или иным делом, чтобы возвыситься и тем самым получить доступ к пирогу - из еды, хорошей квартиры, курортов и женщин, конечно, если творец - был мужчиной. Сергей понимал, что он рассматривает только узкую группу лиц - знакомых ему по профессии. Но разве не тоже в живописи? В театре? Даже народный - пренародный на гастролях дал пощечину гримерше, что она не с той стороны поднесла ему парик. Значит, раз ты поднялся до вершин мировой славы, простую женщину можно вот так, по мордасам? А что? Если подумать - тщеславие - то же зло. Мопассан тот же. Уже давно здесь! И бас его никому не нужен! В ноосфере - все разумно. Пупышев сказал ему: "Старик! Здесь совсем не хочется пить. А если захочешь почувствовать что-то приятное - только подумай об этом. Какие-то волны проходят сквозь тебя. И музыкальные, и волны нежности, и другие, неведомые там. Куда приятнее сухачем более - самогонки ("Помнит", - отметил Сергей) хотя его занимали совсем другие мысли. В голове непрерывной чередой проносились имена знаменитостей всех стран и народов, глумившихся над теми, кто был для них простым быдлом. Это точно - одно из желаний славы - вот это понимание власти. Разве не могла бы та же гримерша шваброй по холеной морде народного съездить? Так ведь ее же и выкинули бы с работы - за срыв спектакля (с разбитой мордой народный не сможет петь Мефистофеля). Да и вообще - как посмела: он - народный СССР и лауреат. А ты кто? Вот именно... А ты кто? Мучительнее всего для Сергея было не то, что на нем, как на поэте, так точно коротко поставил точку Липкинд, и чем дальше по жизни, чем больше Сергей познавал мир искусства и мир поэзии в том числе, он понимал, насколько Липкинд был прав. Не знал он одного, этот большеголовый еврей: Сергею хотелось властвовать над людьми. С высоты своего величия, своего таланта делать все, что он захочет. Разговаривать со своими так, как захочет. Оскорбительно?
– Ну конечно! Маяковский же позволял себе такое! Он усмехнулся: сейчас ему даже не хотелось встречаться с Маяковским, спросить, как да что, как его любимые женщины - собрал он их всех в одну кучку или шляются вразброд? Уже лет через пять после двух катастроф (ну, на самолете не считается - выжили, значит, просто авария) он засел снова за Маяковского, взял полное собрание сочинений в тринадцати томах и прямо в первом томе в автобиографии наткнулся на хамские строки о Горьком. Или хотел выслужиться перед системой, поскольку Горький в то время был на Капри, и было совсем не обязательно, что тот - вернется. Ну как бы там не было - и то, другое пкость. Потом он вчитывался в стихи и был поражен, сколько в них политического пустозвонства (конечно, надо было переорать в услужении власти всех этих не бедных Бедных, безименских, жаровых и несть им числа. Не переорал. Не забыли старого. В том числе и выход из партии перед революцией в годы столыпинской реакции. Начали пасти. Он сообразил, что его ждет пуля в лоб, как того же Андрея. И когда даже на юбилейную выставку никто из начальства не пришел) ну, если инструктора райкома партии считать за начальство - тогда другое. Но в принципе он понимал - конец не сегодня, так завтра. Может, кто-то и сообщил, что его вопрос решен окончательно и бесповоротно. Накануне же был весел в компании и даже увел оттуда на ночь прелестницу. И провел с нею сладкую ночь. Так сказать, последнее слово. Для потомков. И здесь остался пижоном - умереть - красиво. Пытались красиво умереть и Цветаева. А получилось вон как. В каждую эпоху люди умирают по своему ритуалу. Ещее двести лет назад для мужчин было делом чести умереть в бою или на дуэли. А женщины... Нет, из-за актрис к виску пистолет не подносили. В речку, в речку!
– вот где находили преждевременную смерть натуры экзальтированные и романтичные.