Трудные дети

Молчанова Людмила

– Какая выгода? Ты себя видела? Выгода, - весело фыркнул он.
– Молчи лучше, выгода.

Мне не было обидно. Я внимала Марату, понимая, что его ценности и взгляды мне куда ближе, понятнее, чем те, которые навязывала Оксана. Я соглашалась с чеченом, правда, пока только мысленно, а потом сама пыталась понять, чем он руководствуется. Я никогда этим не занималась - раньше мне хватило бы только поступков Марата, а мотивы меня не интересовали. Теперь мне нужно было понять принципы, по которым он живет.

То что говорил Марат, подкупало меня еще по одной причине. Он

мне ничего не навязывал. Напрямую. Если ему надо было что-то - он просто заставлял меня это делать. Но это другое. Он не заставлял меня любить то, что любить я не умела и не хотела. Добро, красота, любовь...Что это вообще такое? Почему одно хорошо, а другое плохо? И где заканчивается граница плохого и начинается хорошее? Марат не пытался ставить мне ориентиры, позволяя оставить свои ценности. Хотя бы внешне. Но я была реалистом. И как всякий реалист нуждалась в практическом примере. И чечен меня примерами с лихвой обеспечивал. И его практические примеры действовали на меня куда лучше, чем пространные многочасовые беседы с Оксаной о добром и вечном.

Марат искусно владел маскировкой, в отличие от меня, поэтому у него не возникало проблем. Когда мы выходили в люди - позже, после того как Марат привил мне некоторые правила, - чечен чувствовал себя свободно и раскованно, принимая правила игры того общества, в котором в данный момент находился. И вместо того, чтобы подгонять свои интересы под общепринятые законы, он подгонял законы под себя. Не сразу, постепенно, но если Марат планировал чего-то добиться - терпения ему не занимать.

А Оксана была правильной. Доброй. Мне никогда не нравились добрые люди. Они без стержня. Максимум, на что их хватает - сопереживать и страдать вместе с кем-то. Можно подумать, их жалость и сочувствие кому-то нужны. Меня они, например, никогда не грели.

Но Ксюша обладала ими в избытке. Сострадание, сопереживание, жалость - это Оксана. Особенно последнее - прямо про нее. Мне же все-таки пришлось научиться находить с ней общий язык. Мы общались, постепенно сближаясь. Так, правда, думала только Оксана. Я же просто подпускала ее к себе. Угрозы она не представляла никакой, иногда в своей доверчивости и благородстве была даже забавна. Так что рядом с собой я очень скоро научилась ее терпеть.

За это Оксана решила меня отблагодарить. Когда зажила порция синяков, Марат со своей кралей ко мне подошли и объяснили, что завтра мы поедем в больницу. Причем разговаривала со мной именно она. Я не психичка, чтобы так со мной говорить. Я не умственно-отсталая, я не двинутая. Я просто росла на улице. И там было не так уж плохо, если говорить честно. Всяко честнее и проще, чем здесь.

Но Оксана была другого мнения. Она считала, что я ущербная, сумасшедшая, и говорила со мной соответственно. Боялась разозлить. Все очень тихо. Тогда мне было неизвестно слово "подобострастно", но суть была именно в нем. В этом слове.

Я промолчала под предупреждающим взглядом Марата, дождалась, пока его краля свалит, и только потом издевательски протянула:

– Боишься, что я спидозная?

– Уймись.

– А че, - я как-то даже вдохновилась, - заражу тебя вдруг. А твоя чувырла

одна останется.

Марат не успел снять маску заботливого парня, поэтому очень остро отреагировал на оскорбление своей подружки. Но он вовремя вспомнил, что завтра надо вести меня к врачу. Не дело, если я буду вся в синяках.

– Ты то быстрее подохнешь. Я уж как-нибудь выберусь. И на будущее - если попробуешь завтра убежать, пеняй на себя.

На моем лице не дрогнул ни один мускул. Но было неприятно осознавать, что Марат отслеживает мои мысли с такой легкостью и скоростью. Я почти не успела подумать о побеге, как этот чечен вырвался вперед. В очередной раз. Он всегда оказывался на шаг или два впереди.

– Не волнуйся, - ответила я, глядя прямо в глаза.
– Я не буду пробовать.

Я убегу.

– Точно?

– Точно, точно.

Рано утром приехала Оксана с пузатым пакетом. Марат заботливо его забрал, перед этим поцеловав свою Ксюшу.

– На, - пакет со всего размаху врезался в спинку дивана.
– Оденься.

Оксана стояла рядом и с нетерпением заламывала руки.

– Я не знаю, Саша, эти вещи могут не подойти. Я выбирала самые маленькие, но...

– Нормуль.

Быстро переоделась и, не глядя в зеркало, выползла в коридор к этим двум. Такой Марат меня смущал, и мне казалось, что своим пристальным взглядом я могу его выдать. Мол, гляньте, спала маска-то. Вот он, настоящий.

– Великовато, - придирчиво осмотрев меня с головы до ног, заключила Оксана. Осторожно подошла ко мне и присела на корточки. Подкатала мне рукава, расправила штанины.
– Ну как, Марат?

Он пожал плечами.

– Сойдет.

Мы приехали в большую поликлинику. Меня несколько часов таскали по врачам - из кабинета в кабинет. Многое для меня было в новинку - всякие приборчики, процедуры, поэтому в половину кабинетов со мной заходила Оксана. Она мне помогала, подавала одежду, если нужно было, а потом выслушивала врача. Я ничего не понимала.

Марат нервничал. Как только я вышла из очередного кабинета - одна, без Оксаны - он подлетел ко мне и излишне сильно дернул за руку. Хрустнула кость.

– Долго еще?

– А я е**?

И снова подзатыльник.

– Мы на людях.

– Откуда я знаю?
– поспешила исправить.
– Спроси у нее.

– Черт, - прошипел Марат и посмотрел на часы.
– Я не думал, что так долго.

Вышла Оксана, и чечен к ней подлетел, что-то начиная втолковывать. Она со страхом на меня посмотрела, неуверенно очень и замялась. Наконец, Марат с ней договорился, поцеловал ее и ураганом сорвался с места.

– Пойдем.

Она боялась меня касаться, в смысле, напрямую - кожа к коже. Поэтому лишь поманила за собой.

– Куда?

– Кровь из вены сдать надо.

– А Марат?

– Он скоро приедет, - ее напускная бравада меня так развеселила, что я безропотно пошла вместе с ней.

Через полчаса попросилась в туалет. Оксана растерялась сначала, потом покраснела и оглянулась по сторонам, будто я замыслила какое-то преступление.

– Ну я не знаю.

– Я быстро, - не врала.