Трудные дети
Шрифт:
Я не была романтиком, идеалистом, и прочей радужно-розовой дребеденью не страдала. И у меня не возникло мысли, что его поведение - плод большой и чистой любви. Бла-бла-бла, любовь меняет человека, заставляет его смотреть на мир по-другому и прочая, прочая лабуда...Бред это. Настоящая любовь не меняет. Она просто находит два камня, дополняющих друг друга, слегка обтесывает их и соединяет. И то, что камень становится обтесанным, не означает, что он перестает быть камнем.
В общем, о любви я даже не думала. И мне стало интересно, зачем ему эта принцесска? К тому же такая. Вся нежная, воздушная,
Она была как внешне, так и внутренне противоположностью Марату. И тогда, и много лет спустя.
Глядя на их пару, я почему-то вспоминала Маратову толстовку, кипенно-белую, с иностранной надписью на груди. Мы ее когда-то на Черкизовском купили, за бешеные деньги. Но я не об этом. Если снаружи толстовка была кипенно-белой, то изнутри - чернильно-черной. Такой же, только с точностью до наоборот. Из них двоих именно Марат был той черной изнанкой. А Оксана - кипенно-белой.
– Ты зачем ее напугала?
– Марат влетел в зал, злой как собака, и только слюной не брызгал. Я в очередной раз поразилась разницей между Маратом Оксаны и этим Маратом.
– Я ей слова не сказала. Я не виновата, что твоя чувырла такая пугливая.
– Не прикидывайся, Саш.
– А че я? Или мне надо было ей книксеты делать?
– Книксены, - раздувая ноздри, рыкнул Марат и схватил одну из сумок, которые привезла его плюшевая юбочка.
– Я тебя предупредил. Только тронь ее.
– Не собиралась.
– И не смей ее пугать.
– А если посмею - то че?
– дразнилась я, но поняв, что Марат сейчас еще больше не в настроении, чем обычно, поспешно добавила: - Да ладно, не очкуй. Не трону я твою кралю.
Я действительно Оксану никогда не трогала. Да и не было у нас с ней враждебных отношений. В смысле, тогда. Тогда Оксана была для меня альтернативой Марату - неприятной, но терпимой. И мне приходилось ее терпеть. Как-то я попробовала ей нахамить и поддразнить - в самом начале - но Марат быстро отбил у меня это желание. Конечно, не при своей дорогой Ксюше.
При ней он улыбался, был обходительным, и они только и делали, что лизались. Мне стало противно, и я начала их дразнить, имитируя тошнотворно-причмокивающие звуки. Сказала еще что-то такое не сильно приличное. Для них. Лично по моим параметрам, я все правильно сказала и назвала вещи своими именами. Но Оксана не выдержала. Сбивчиво попрощавшись, она подхватила со спинки стула кружевную тряпочку, не тянущую даже на пиджак, нервно улыбнулась Марату и выбежала из квартиры.
Я вальяжно закинула ногу на колено, прикурила сигарету и нахально заулыбалась во все зубы. Чем больше я проводила времени с Маратом, тем труднее и запутаннее становился клубок моих чувств к нему. Сначала было равнодушие, потом раздражение, а после - дикая ненависть. Но чем больше я проводила с ним времени, тем больше появлялось оттенков моих эмоций, они смешивались, образуя что-то новое, другое
Как бы то ни было, что-то изнутри, вопреки инстинкту самосохранения и сигналам опасности, заставляло меня дразнить Марата. Он ставил мне границы, пытался заключить в особые рамки, не совпадающие с представлениями людей о морали, но совпадающие с его представлениями о правильном поведении. А я эти границы проверяла на прочность и эластичность, постоянно от них отскакивая и потирая шишки на лбу.
Мне влетело очень сильно. Марат был неконтролируемым в гневе. Он мог спокойно разнести полквартиры, разбить все вещи и даже не поморщиться. Обычно у людей хватает запала только на что-то одно - например, гокнуть вазу или тарелку. Разрушив что-то, ярость спадает. А Марат был не такой. Его ярость не могла вместить одна разбитая тарелка.
– Я тебе говорил ее не дразнить?!
– потемнев лицом, орал Марат мне в лицо, больно сжимая за шкирку.
– Я предупреждал тебя! Сучка мелкая!
Я со всех сил вцепилась ему в шею, царапая, но обхватить не смогла.
– Задушишь, ублюдок!
– я сипела, невидяще колотя его по чему-нибудь.
– Убрал руки, сука.
– Я тебе уберу руки! Я тебе сейчас так руки уберу, что у тебя на всю жизнь отпадет желание со мной играть.
Это была не угроза.
Марат выполнил свое обещание. Радовало только одно - даже в моменты дикой ярости он точно понимал, что делал. И контролировал свои действия, делая наказание расчетливым и почти хладнокровным. Я бы поверила в хладнокровие, если бы он не скрипел так зубами и не находил себе места от кипящей в нем злости.
Больше суток я не вставала с постели и не выходила из комнаты. Марат за это время ни разу не покинул квартиру. На следующий день приехала Оксана, и я слышала, как она спрашивает про меня. Марат ей ответил, что я сплю.
Вечером Марат пришел ко мне. Не с пустыми руками. На подносе, заполненном под завязку, половину места занимали тарелки, другую половину - лекарства. Я, сложив руки на груди, хмуро наблюдала за его действиями.
– Ешь, - ткнул он мне тарелкой в лицо.
– Не хочу.
– Ты два дня не ела. Ешь.
– Я не хочу есть! Или ты русский совсем не понимаешь?
– Зачем ты нарываешься, Саш?
– Марат потер глаза и взъерошил и без того растрепанные волосы.
– Я сейчас с тобой нормально разговариваю.
– Да пошел ты!
– Не хочешь?
– Марат рывком забрал тарелку, вскочил с кровати и в два шага достиг окна. Отставил тарелку на подоконник, а сам вцепился в разбухшую от времени раму.
– Как хочешь. Два раза предлагать не буду!
Я вскочила на кровати, встав на колени, и с опаской наблюдала за тем, как он борется с окном. Одеяло отлетело в сторону.
– Ты че делаешь? Ты че делаешь, идиот?
Марат, не обращая на меня внимания, упрямо раскрывал окно, которое скрипело и трещало под его натиском. Он что, совсем свихнулся?
– Не хочешь - не надо. Я тебя уговаривать не буду. Пусть собаки едят.
Я не могла позволить ему это сделать. Ласточкой слетев с кровати, я кинулась к нему и вцепилась в каменную спину, стараясь повернуть его к себе лицом.