Тройная медь
Шрифт:
Лицо Юрьевского — маленький рот, серые с поволокой глаза, аккуратно слепленный прямой нос, мягкий овал — казалось Алене чересчур кукольным, хотя Лилька Луговая твердила, что от цокольного этажа и до шпиля нет в главном здании мужика красивее и что Ивлевой просто повезло на такое знакомство… Но это на вкус Луговой.
Познакомилась Алена с Юрьевским весной прошлого года.
Она стояла на двадцать первом этаже в рекреации у окна и смотрела на Москву. Юрьевский подошел, постоял рядом, кивнул с усмешкой на окно: «Отчего люди не летают? — И сочувственно: — Что, зачет завалила? Ах, старперы чертовы! Я бы за одни эти глаза „автомат“ ставил
«Да нет, просто смотрю, — сказала она, удивляясь, что заговорил с ней тот самый, известный на факультете своими песнями Юрьевский, вслед которому обычно шушукались все ее подруги-первокурсницы. — Что-то не по себе. — И пояснила: — Бабушка недавно умерла».
«Жизнь — комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует, — сказал он после приличествующей паузы. — Давай прикинем, где нам с тобой можно о жизни подумать. — И тут же предложил: — В парк Горького — в кегельбан?! Была там? Нормальное заведение…» И он с шутливой решительностью взял ее под руку. С того апрельского дня они часто стали бывать вместе, то в кегельбане, который сразу понравился Алене лакированными желтыми досками дорожек, напряжением, что требовалось для катания по ним тяжелых черных шаров, и костяным дробным стуком и металлическими пристуками, похожими на шум какой-то мастерской, и падением кеглей, вводившим ее в азарт и заставлявшим забывать обо всем на свете; то ходили на закрытые просмотры фильмов, а случалось, шли в ресторан — родители присылали ему много денег, а он к деньгам относился легко.
Когда первый раз он потянул ее в ресторан обедать и она, поотнекивавшись немного (прежде Алена не ходила в рестораны), все же пошла и потом попробовала вытащить свои деньги — шесть рублей, отложенные на проездной, — он покраснел от досады и, оглянувшись на подходившего официанта, закрыл две трешницы на ее ладони своей рукой с мускулистыми от специального тренинга пальцами: «Оставь! Если уж нормальный человек двинул в ресторан и тем более не один, он обязан иметь в резерве, ну, хоть стольничек. — И, вздохнув и коротко разведя руками, добавил поучительно: — Что поделаешь, мир так устроен. Вся прелесть денег в том, что они быстрее всего стирают грань между „хочу“ и „могу“. А ведь в этом — нет, честно — одно из самых больших наслаждений жизни».
В старших классах Алена нередко бывала в театрах; в сентябре Сергей Иванович каждый год присылал ей целую пачку абонементов на белой глянцевой бумаге, и она иногда ходила на концерты.
Но праздность ресторанов, словно бы переиначивающая сущность человека, и чувство избранности на фильмах, какие могли посмотреть единицы, и выставки, где висели картины, похожие на кроссворды, неотгадывание которых оставляло как бы вне понимания искусства и жизни, — это было совсем другое.
Ни разу она не слышала от отца рассуждений о творчестве, просто, когда он работал, лучше было к нему не подходить. Юрьевский же говорил об этом самозабвенно.
«Свойство поэзии, — говорил он, — преодоление материального мира; тут нужна необыкновенная напряженность духа и в то же время полная раскрепощенность… Мы привыкли говорить о равенстве людей, но есть люди творческие, и есть — остальные, их удел — создавать определенный жизненный уровень цивилизованного общества. И этот уровень для них — основное. Искусство же требует понимания, а не обладания, как вещи, именно поэтому оно по-настоящему гуманно. Для выражения сокровенных переживаний нужно всего несколько слов, а пишутся тома за томами,
Говорил он очень решительно, и Алене неловко было признаваться, что отец ее пишет и его печатают; она боялась, как бы Юрьевский не начал высмеивать работу отца.
Но во всем этом — в разговорах, в хождении на выставки и фильмы, в ресторанной праздности, в самом том, что красивый и известный на факультете Юрьевский ухаживает за ней, — присутствовала новизна, которая, как и всякая новизна в молодости, стала чем-то высшим в сравнении с тем, что знала она и что было для нее главным прежде. Иногда, просыпаясь утром и подходя к зеркалу, она спрашивала себя: «Ну, что особенного?.. Ну, мила. Глаза византийского разреза, как говорила бабушка… Ну, фигура… — Она, подняв вверх руки, мягко потягивалась перед зеркалом, улыбаясь себе хитро. — А есть что-то, если Андрей…» И счастливо становилось при мысли о том, что он о ней думает.
Тем более пугало ее иногда проскальзывающее у него циническое отношение к жизни, будто он прожил ее, повидав виды, и напрочь разочаровался.
Алена спорила с ним, горячо доказывая, что жизнь прекрасна, что так, как он думает, думать нельзя… Слушая ее, он грустью ли в голосе, усталой ли усмешкой на свежих губах давал понять, что сожалеет о себе таком, но поделать с собой ничего не может, и что если есть на свете человек, способный отодвинуть его от пропасти цинизма, так это она — Алена.
Она спорила, доказывала, не замечая, что привыкает думать о нем, как о близком человеке. Но продолжалось это недолго.
Однажды, уже в начале июня, она забежала к нему в общежитие — Андрей обещал ей дать конспект по метеорологии. Он тщательно хранил все свои четким угловатым почерком исписанные конспекты заполненные кое-где страницами с его росписью, словно тренировался подписывать важные бумаги.
Он принялся было искать конспект, стал вынимать из нижнего ящика стола какие-то фотографии бумаги, тетради, но вдруг обернулся к ней и серыми глазами посмотрел на нее пристально.
«Что? — спросила она. — Найти не можешь?»
Не отвечая, он шагнул к ней, цепко взял за плечи, усадил на раскладной диван и, точно желая что-то шепнуть на ухо, прижался губами к ее щеке.
Она сидела, обмякнув. И страх и стыд от странной мысли, что отец как-то может видеть ее, мешались со страхом осознания, что происходит то, о чем она столько думала, над чем с готовностью смеялась, что представлялось таким запретным, невозможным, желанным.
Он начал гладить ее плечи, лицо, грудь. И гладил, будто пеленая этими то сильными, то чуть щекочущими прикосновениями властных рук; взгляд его изучающе и выжидательно замер на ее лице, и она вдруг стала бояться только одного — сделать что-то не так, как угодно ему.
Осторожно заставляя ее лечь, он поцеловал ее в губы.
Губы его были горьковаты от табачного дыма, и лежать ей было неудобно. Она отвернула голову и смотрела на простенок, пестро оклеенный сигаретными и винными этикетками, с плакатом — черной тушью на желтой бумаге — наискось поверх них: «Если не имеешь, кого любить, люби, кого имеешь». Она помнила, что то ли он должен говорить ей что-то ласковое, то ли она ему, и хотела шепнуть: «Андрюша…», — но горло сдавило…
Вдруг дверь в прихожей отворилась, раздались шаги.