Тройная медь

Чупров Алексей Кронидович

— Шахматы, шахматы, — с отчаянием повторила Ирина Сергеевна и, будто в шахматах найдя повод, глухо, давясь слезами, зарыдала.

Он осторожно покосился на нее. Она сидела, отвернув голову, виском прижимаясь к стеклу дверцы; тело ее, спрятанное в шубу, вздрагивало.

— Я понимаю, хорошо понимаю, просто тебе не хочется, чтобы, Алена жила у нас… Для тебя моя дочь — обуза, — говорила она, всхлипывая.

До него доходил не столько смысл произносимых ею слов, сколько звуки ее плача, от которых ком подкатил ему к горлу. Он плавно сбросил скорость и притормозил у обочины, недалеко от путепровода над железной дорогой.

И сразу машина была схвачена ветром и снегом, то с завыванием, то со злым пришептыванием давившими на стекла,

ломившимися внутрь, И от необузданности стихии, от вида проползавших внизу тускло-желтых квадратиков окон какого-то поезда и этого пологого откоса, бывшего когда-то дачной местностью, а теперь превращенного в черные груды полуразрушенных домов, связанных покореженной арматурой старых садов, от бессильно опущенных плеч жены Анатолий Сергеевич ощутил приступ тоски и словно бы разрыва со всем сущим.

Это было похоже на то, что испытал он, сидя в аэропорту и читая в утренних выпусках газет, как доктор О'Двайер сотрудничал со спецслужбой, которая разыграла провокацию в отношении советского ученого Анатолия Черткова, якобы пытавшегося получить информацию об электронном оборудовании для подводных геологоразведочных работ в обход недавно объявленному эмбарго на поставки Советскому Союзу техники и технологии. С полицией сотрудничал тот самый О'Двайер, с которым они на пару ходили в аквалангах под лед, с которым иной раз по шестнадцать часов в сутки дробили молотками железо-марганцевые конкреции, добываемые с морского дна драгами, чтобы выяснить их внутреннее строение, и удивлялись и радовались, когда впервые обнаружили в одной из партий разбитых конкреций, в их ядрах, акульи зубы… О'Двайер, с которым в Москве пели песни и спорили о происхождении мира, О'Двайер, который любил рассказывать, что его отец участвовал в парашютном десанте при высадке союзников в Нормандии.

Всего двое суток назад он сидел с доктором О'Двайером в «Шато-Лорье». Они чокнулись за новое счастье в Новом году, Чертков своим бокалом с шампанским, О'Двайер — бокалом с томатным соком, который всегда пил из соображений здоровья. Они чокнулись и выпили. И Чертков принялся чертить на листке из своего блокнота, каким в принципе может быть комплекс по добыче полезных ископаемых на морском дне. Поглядывая на О'Двайера, он видел в его глазах всезнающую насмешливость взрослого над ребенком. «Все это так, — казалось, говорили его ярко-голубые глаза и усмешка на тонких губах, зажатых между парой длинных рыжих бакенбард, — все это так, но все это — не очень… Мы — серьезные люди, и к лицу ли нам подобные утопии…» И, когда он подвинул листок О'Двайеру, тот действительно спросил: «Кто же возьмется в наше сумасшедшее время финансировать такие штуки?»

«Такие штуки» О'Двайер, слегка ломая язык, сказал по-русски и стал еще что-то говорить, но Чертков уже плохо его слушал. Он заметил, как к ним одновременно поднявшись из-за столика у синего сумеречного окна, направились двое. Нарочитая небрежность их походки и улыбчивость на настороженных лицах были настолько банальны, что Анатолий Сергеевич сразу понял, кто они и что дело у них именно к нему. И О'Двайер заметил этих двоих и еще двоих, мерно шагавших от входа, но, делая вид, что не обращает на них внимания, он торопливо сунул руку в карман клубного пиджака, вынул несколько раз сложенный лист перфорированной бумаги, оборванной с ЭВМ, и, не глядя на Анатолия Сергеевича, положил перед ним этот лист, с трудом пробормотав по-русски:

«Будьте любезны, посмотрите, пожалуйста. Это то что вы просили, это есть интересно…»

Не до конца осознавая происходящее, Чертков потянулся было к бумаге, но снова бросились в глаза равномерное движение и одинаковость улыбок штатских, идущих к столику, и свекольно-красное лицо О'Двайера, и он резко встал, и тут же был схвачен за руки и ослеплен вспышками блицев…

Ночь напролет в скромной серой вилле, на второй этаж которой его провели по деревянной скрипучей лестнице, в просторной комнате, где стояла только круглая вешалка

да в стороне от окна сгрудились у овального журнального столика три глубоких кожаных кресла, с ним беседовали два вежливых и упорных господина. Один пожилой с постоянно прищуренными глазами на усталом, обрюзглом лице, другой лет тридцати, черноглазый, со вкусом одетый, бойко говорящий по-русски.

Такие разные, они казались ему схожими друг с другом тем выражением удовольствия, которое нет-нет да и всплывало на их лицах, удовольствия от того, что он, советский человек, в их руках, что им дано право безнаказанно запугивать его.

Он старался сидеть перед ними в кресле как можно небрежнее и с отчаянием и с ненавистью слушал; они то убеждали его остаться на Западе, суля американское подданство и работу в лучших лабораториях США — из чего можно было сделать вывод о порте приписки этих деятелей, — то вербовали его в агенты с традиционным счетом в швейцарском банке, то пугали судьбой Ирины, намекнув, что она могла бы, в случае если они останутся, написать книгу о своем отце, и даже гарантировали рекламу. Наконец они принялись угрожать судом и многолетним заключением, перечисляя какие-то, в основном неизвестные ему фамилии и факты, выбрасывая на стол, как козыри, вперемешку с достоверными фотографиями (на которых он, Ирина и О'Двайер стоят у причудливой решетки одного из университетов, они же в клубе смотрят игру в бинго — лото, заменяющее запрещенную в некоторых странах рулетку, — они же у водопада в заповеднике) фотографии липовые: его с кинокамерой у какого-то здания с колючей проволокой, его за рулем машины с неизвестным господином рядом и даже его, одетого, как на прием, в компании пары голых девиц.

На что он, до того момента твердивший о встрече с представителями советского посольства, смахнул со столика все фотографии и сказал им: «Придумайте что-нибудь поновее, господа…»

Утром ему было предложено в двадцать четыре часа покинуть пределы страны.

И глядя в аэропорту на свое лицо на первых страницах газет, такое растерянное, что впору поверить: его и правда на чем-то поймали, — он думал о прерванной работе, и ему было досадно сознавать себя пешкой в политических кознях. Но горше всего — и от этого, верно, и возникала удушливая тоска — было чувство разъединенности людей на такой маленькой, затерянной в пространстве планете… Действительно, как О'Двайер, которого он считал если не другом, то во всяком случае единомышленником в науке, оказался причастен к банальной полицейской игре? Что двигало им, человеком ироничным ко всему на свете, кроме бога и науки, на пути к пошлому провокаторству — страх потерять возможность читать лекции в университетах США, деньги или та патологическая, ненависть ко всему советскому, русскому, с которой Анатолию Сергеевичу случалось сталкиваться за границей?

Однако, какой бы на самом деле ни являлась причина, толкнувшая О'Двайера на этот поступок, было это мелко и глупо в сравнении с тем, что необходимо делать на планете, чтобы сохранить на ней жизнь. А главное, опасно это было для верного соотношения между сердцем и разумом, которое спасало человечество от рокового безумия.

Но что он мог поделать со всеми мучительными проблемами человечества, как разрешить их мирно хотя бы в своем сознании, если рядом с ним в машине сидела женщина, любимая им много лет, и она страдала сейчас и была так далека от него, что он не знал, как подступиться, чтобы ее утешить.

— Ну, полно. Ну, будет тебе, будет… — повторял Анатолий Сергеевич, чувствуя свое бессилие. — Ты — ее мать. Она не может не любить тебя. И мне она никакая не обуза… Просто все надо по уму делать… подготовить как-то ее и Ивлева… Ну, перестань, — сказал он и ткнулся лицом в ее плечо, в холодный скользкий мех. Хотел добавить: «Бог не без милости, казак не без счастья», — но лишь выговорил шепотом: — Прошу тебя, милая…

— Конечно, конечно, — справляясь со слезами, произнесла она торопливо. — Я ничего, я сейчас…