Тропы зазеркалья
Шрифт:
— Не волнуйся, — покачала головой Ольга, — мы с тобой кровью теперь повязаны.
И тут Радим понял, что если сейчас не сделать это, будет конец. Нужно-то всего пять минут воспоминаний подправить, но поправить качественно. Он быстро подошел к Ольге и, обняв, поцеловал, после чего отправил в сон. Отнес девушку в душ, быстро отмыл от крови, потом положил на кровать рядом с трупом Влады, открыл переход между мирами и отправил в непроглядный туман тело бывшей возлюбленной.
— Прощай, милая, — прошептал он. — Я виноват перед тобой, но к гибели ты пришла сама. Я сделал все, чтобы ты жила, ты выбрала другой путь.
Закрыв переход,
Нарисовав на лбу Ольги руну памяти, Радим принялся накачивать ее остатками энергии. Дальше начиналось самое сложное, стирать не надо, нужно исправить, а для этого придется повозиться. Закрыв глаза, он скользнул по каналу в воспоминания. Вот она на нем активно двигается… Так, еще вперед, вот оно — удар, боль. Не надо ей этого. Дальше началась правка воспоминаний. Первый раз он такое делал, и сил едва хватило. Двадцать минут, чтобы поправить, затереть тринадцать, и поправить три, оргазм и сон, никакой Влады для Бушуевой тут не было, она кончила и уснула на нем. Все.
За окном снова сверкнуло, затем загрохотал гром. Радим бросил взгляд на спящую женщину и подумал, что он завидует ей, поскольку никак не мог выбросить из головы искаженное ненавистью лицо Зотовой, и оно останется с ним надолго. Нет, конечно, через какое-то время воспоминание отдалится, станет блеклым. Но чувство вины и собственной ошибки будет грызть его всю жизнь.
Раскурив электронку, Вяземский затянулся, потом открыл заднюю стеклянную дверь и вышел под дождь, струи не слишком холодной воды ощутимо били по телу. Буквально в пяти метрах бушевал океан, конечно, это не тянуло на шторм, но волны шумели отчетливо. Здесь вообще волнение океана редкость. Стик намок и теперь не тянулся, Радим зло сплюнул и вернулся в дом. Да, плохо закончилась эта замечательная поездка, правда, об этом будет знать только он, и вроде вины-то его в этом нет.
— Милый, ты чего? — позвала с кровати Ольга, наведенный руной сон он с нее снял, вот и проснулась она сама, когда он открыл дверь и впустил вместе с собой грозу. — Ну-ка быстро в душ, сырым в кровать не пущу.
Радим улыбнулся и отправился нежиться под теплые струи воды. А потом он вернулся в постель, лег рядом, обнял, прижался всем телом, страстно желая, чтобы она поделилась теплом и спокойствием, что он ей подарил. И Ольга, почувствовав, что он не в порядке, и ему требуется ласка и забота, взяла все на себя. Страстный секс, на грани грубости, обычно Радим себе такого не позволял, а тут словно сорвало с резьбы. И ведь помогло, разжались сжимающие его кровоточащее сердце когти. Не полностью, так, слегка, но отпустило его. Как там, в «Девятой роте», говорил Бондарчук — «пить буду, и потом пить буду, и буду пить, пока не забуду все это, а потом рожу умою и заново жизнь начну». Как бы Радим хотел забыть все это.
— Что на тебя нашло? — приподнявшись на локте и глядя ему в лицо, спросила Бушуева.
— Ничего, прости меня, — устало произнес Вяземский, закрыв глаза, — что-то накатило.
— Не верю, — ответила она. — Ты забыл, где я работаю? Я людей не раз допрашивала, и я
— Сон мне плохой приснился, — попробовал выкрутиться, Радим, — да такой плохой, что вскочил да под дождь бросился.
— Врешь, — коротко выдала Ольга, но допрос прекратила и, положив голову на грудь, уставилась в темноту.
Как ни странно, Вяземского это успокоило. Он прикрыл глаза и почти сразу уснул. Только вот снилась ему Влада, вернее, это была не она, существо с ее чертами лица, покрытое какой-то то ли коркой, то ли чешуей.
— Ты избавился от меня, как от мусора. А ведь все, что я хотела, это быть с тобой, любить тебя, а ты растоптал мою любовь, причем дважды, сначала память стер, теперь вот сейчас, не будет тебе покоя. — Она медленно отрастила когти сантиметров так семь-восемь, и тронулась к нему.
Радим бы рад был убежать, да только ноги словно приросли к месту, где он стоял, полом или землей это назвать не позволяло, поскольку он находился в какой-то пустоте. Существо приблизилось, Вяземский дернулся в последний раз, но тело осталось на месте. Острый коготь прошелся по груди, оставляя кровавую полосу. Боль была адской. Радим заорал и проснулся, резко сел, уставившись в зеркало напротив. Оттуда на него смотрел испуганный мужчина. За окном рассвело, и даже из-за облаков показалось солнце, света в комнате хватало, гроза кончилась, и океан успокоился. Дикий достал стик и, зарядив электронку, вышел наружу, было еще свежо, жара придет позже. Усевшись на верхнюю ступеньку лестницы, он закурил, глядя на невероятно синий океан. Как ни странно, он его успокоил, стало куда легче.
Отложив айкос в сторону, он спустился на три ступеньки и, прямо как был, голышом, прыгнул в прохладную воду. И океан как бы смыл его боль и вину. Он плавал до изнеможения, пока руки не перестали повиноваться. Потом просто лежал на мелкой волне метрах в десяти от домика. Он знал, что Ольга уже проснулась и сидит на ступенях с чашкой кофе и круасаном, наблюдая за ним, завтрак тут можно было заказать на виллу, и не надо в ресторан тащиться, главное, заранее меню обсудить.
Радим медленно поплыл обратно, оказалось, что он плавал почти два с половиной часа.
Выбравшись на ступени, он посмотрел на внимательно наблюдающую за ним женщину.
— Что произошло за двадцать минут, пока я спала? — в лоб спросила она. — И не надо мне про сон плохой врать, на тебе лица нет, ты на нервах.
— Ничего, — покачал головой Вяземский, завидуя Бушуевой, та ни черта не помнила, и этот крест ему придется волочь в одиночку. И ведь не расскажешь, вся работа по подделке воспоминаний пойдет насмарку. Главное, чтобы до нее не дошла информация, что Влада Зотова не вернулась из заграничной поездки, вот тогда она не отцепится, сложит дважды два, и припомнит ему эту ночь. — Там еще что-то осталось? — поинтересовался Радим.
— Да, тебя ждет капучино с плотной пенкой, как ты любишь, и глазунья с беконом, круасаны с различными намазками. Так что, завтракай, может, это улучшит тебе настроение.
Радим кивнул и ушел в дом, вернулся с подносом и, усевшись за небольшой столик, прикурив, сделал глоток кофе. Он успокоился, и больше не думал о случившемся, это не его вина, что так вышло, а значит, и сожалеть не о чем.
— Радим, — пробился сквозь его тяжелые мысли голос Бушуевой.
— Да, милая, — встрепенувшись и выдавив улыбку, отозвался он.