Тролльхеттен
Шрифт:
— Ну? — спросил обладатель плаща, — легче стало?
— Кто ты?
— Они зовут меня Плащевик, хотя и не все. Можешь звать также.
— Из-за плаща?
В темноте усмехнулись:
— Может быть. Важно совсем не это, тут вопрос идет скорее о жизни и смерти. Твоей, Леша, жизни и смерти, чтобы ты не обольщался. Это место скоро кардинально изменится, и не таким, как ты, его спасать. Да и не нужно это, скорее, вредно.
— Кто это «они»?
— Твои соратники, Босх, — Плащевик впервые назвал Алексея приобретенной со
Это и решило все колебания осторожного Босха. Привыкший к неограниченной власти, сродни, пожалуй, той, что обладали в свое время монархи, он с трудом представлял, что будет делать дальше. А тут, пожалуйте, сразу новые, взамен сгибших, подданные.
— Я согласен, — сказал Алексей Каночкин. — Согласен с тобой.
Стоящий подле машины снова усмехнулся, красное зарево потихоньку сходило на нет, пропорционально утихающему буйству пламени подле Арены. Полностью оно так и не исчезло — десяток квартир полыхали всю ночь, и даже на бледном дневном небе пытались отметиться розовые сполохи.
А потом Босх услышал адрес и день, в который стоило этот адрес навестить. То, что место сие находится на территории медленно ветшающего завода, его совсем не удивило. Потустороннему — потустороннее, так ведь. Да он не удивился бы, определи Плащевик встречу на городском кладбище или в жутком провале на территории дачного хозяйства.
В руки ему вручили толстый, хрустящий лист качественной бумаги, после чего чрево «Сааба» раскрылось и впустило в себя человека в плаще. Босх все стоял, сжимая листок в руках.
Тихо работающий двигатель иномарки, вдруг взревел на истерических повышенных тонах, фары вспыхнули во всю мощь, высветив улицу вплоть до ее пересечения с Большой Зеленовской. С визгом шин и в облаке стремительно испаряющейся влаги «Сааб» пролетел мимо Алексея и рванул вниз по улице. Из хромированной выхлопной трубы стелился удушливый высокооктановый выхлоп, который жутко наложился на запах пороха и гари, доносящийся с площади.
Босх закашлялся, замахал руками, и пребывал в ошеломленно-подавленном состоянии вплоть до нынешнего визита, когда они начали хорохорится, высказываясь перед новоявленными слугами.
— И плащ у него в дерьмище каком-то! — высказал он очередное мнение, покоробившее Николая-Пиночета до глубины души. Но он теперь ничего и не сказал, понимая, что Босх — не Кобольд, с этим спорить бесполезно.
Стрый поигрывал табельным ножичком. Вещица казалась ему угрожающей и потенциально опасной, как неразорвавшийся фугас, так что носить с собой его не хотелось, но… Плащевик не поймет, чем-то дороги ему эти ножи.
Зато высказался сектант:
— А я вообще не пойму, о каком Плащевике вы треплетесь, — сказал Рамена с ленцой, после резни в укрывище Ангелайи он сильно себя зауважал. — Он что, слуга Ворона?
— Какого
— Не просто птицы, а Птицы Тьмы, — назидательно сказал Пономаренко. — Ворон, он всегда с нами. Да вон же он, смотрит на нас! — и уверенно ткнул пальцем в верхний правый угол комнаты, откуда на него пялились красные глаза Священной Птицы.
— Где? — нервно обернулся Кобольд, и, вперившись в указанный угол, с облегчением заметил. — Да нет там ничего, пустой, даже паутины нет… — и добавил еле слышно, — чертовы сектанты…
Босх снова кинул на него мрачный взгляд, он-то хорошо помнил, где погиб его собственный ходок.
— Ну, там действительно ничего нет, — произнес Николай, — а ты не бредишь случаем, а, брат сектант?
— То, что вы не видите Ворона, — надменно сказал брат Рамена, — лишний раз доказывает, что вы не достойны его увидеть. Может быть вы и Избранные, но явно Избранные младшего ранга, — помолчав он добавил, — вполне возможно, что вам не увидеть Гнездовья.
— Да иди ты со своим Гнездовьем! — начал на повышенных тонах Кобольд, — психопат!
— Молчать!! — рявкнул Босх, — Кобольд, еще раз пасть свою откроешь, не посмотрю, что Избранный, заткну!!
Бывший драгдилер сверкнул глазами и заткнул пасть. Сам он попал сюда очень прозаическим образом и никакого Плащевика в глаза не видел.
— А почему он про какого-то ворона речь ведет, а? — сказал он тихо, — никто никакого ворона в глаза не видел. Я и Плащевика-то не видел. Может и нет его.
— Но «Сааб»-то ты видел? — спросил Николай.
— Видел… — признал Кобольд, — черный, как уголь, и ездит, словно у него табун под капотом.
С ним не церемонились, с Кобольдом-то. Он даже еще не успел залечить боевые раны, полученные в прыжке с пятого этажа собственного дома (одна рука оказалась сломана, плюс гнусное растяжение связок на левой ноге), как напасти продолжились. Два дня спустя, когда он шел с бидоном воды в одну из пустых квартир, которую использовал теперь как дом, его сбил все тот же «Сааб», не убил и даже не покалечил. Речь из нутра машины была краткой и жесткой и напоминала ультиматум. Ты, Кобольд, избран, а если не хочешь быть Избранным, то жизненный путь твой закончится здесь, на сыром асфальте.
С малых лет обладающий недюжинной волей к жизни и повышенным чувством самосохранения Кобольд тут же согласился и получил адрес первой явки, куда и пришел. И вот теперь, сидя в этом каменном склепе, он до сих пор не был полностью уверен, что все происходящее не есть гнусный спектакль, разыгранный для собственного удовольствия всесильным Босхом, который отличался очень своеобразным чувством юмора.
Это ли не издевательство: поместить беднягу в компанию двух его злейших врагов, чокнутого сектанта и страдающего садизмом бандитского лидера.