Тролльхеттен
Шрифт:
— Курьеры… — сказал Дивер, — вон как навострились!
— Собственно говоря, что, — произнес Сергеев, — нам дали понять, что выбора мы никакого и не имели. Мы хотели либо остаться, либо покинуть город. Так вот, мы остаемся и пробуем тут жить.
Дивер гневно шаркнул ногой. Белоспицын тоскливо уставился в нависающее небо. Степан хранил поистине буддистское спокойствие.
— Это же кладбище! — сказал Севрюк глухо, — как можно учиться жить на кладбище?
— Спроси у меня. — Произнес Степан Приходских.
На этом грандиозное бегство из города четырех сообщников и завершилось.
На пути
— Ниче, до Исхода хватит.
С тем их и пропустили. Обозревая свою все так же уютно-обжитую комнату, Влад неохотно признался сам себе, что ни капельки не верил в благополучный исход побега.
8
— …я сказал! И плевать, между делом, я хотел на твоего Плащевика!!!
— Что ты сказал? — спросил Босх. Вкрадчиво так спросил.
Кобольд съежился и замолк, нервно вцепившись волосатыми лапками в подлокотники своего кресла. Восемь пар глаз уставились на него с холодным осуждением, к которому к тому же примешивалось подозрение, а кое-где и откровенная злость.
Он не знал, каким дурным ветром его занесло в эту компанию, где за одним столом собрались два его бывших недруга, от которых он, кстати, прыгал с пятого этажа, бывший же босс, которого он боялся больше всяких врагов, да полоумный сектант, каким-то образом уцелевший в битве титанов на улице Центральной. Да, этот Плащевик! Если бы Кобольд не был уверен, что только так можно пережить надвигающуюся гибель, ноги бы его тут не было.
— Ты не прав, Кобольд. — Мягко и интеллигентно сказал Босх, это была обычная манера говорить бывшего главаря бывшей преступной группировки. Однако в сочетании с его гориллообразной внешностью это производило эффект прямо противоположный, а именно, устрашающий. Особенно для тех, кто знал, что таким же вот елейно покровительственным тоном он отправил на смерть не один десяток врагов, причем, над некоторыми расправился лично, проведя перед этим воспитательную беседу.
— Да как он может быть прав, тварь дрожащая! — бросил Пиночет, что сидел как раз напротив Кобольда и все время поглядывал на того ничего хорошего не обещающим взглядом.
Босх коротко глянул на Васютко, и тот тут же примолк. Плащевик — Плащевиком, но кто спасет его, Николая, ежели бывший бандит вдруг разбушуется.
Однако попал же тот в список спасенных. Ну чем он, спрашивается, это заслужил, жестокостью? А если бы Ангелайя остался в живых, тоже был бы здесь, за этим столом?
Комната, в которой велась эта столь красноречивая беседа, была довольно обширна, и формой — пропорциями очень сильно напоминала обыкновенный гроб, если бы этот утлый предмет увеличили раз так в двадцать пять. Потолок был каменный, неровный и бугристый, в затейливых извилистых трещинах. Сквозь трещины просачивалась влага и капала на пол, так похожий на потолок, словно комната стояла на исполинском зеркале. Дальше воде впитываться
Пахло здесь не очень, а от застоявшейся воды в воздух неторопливо вздымались тягучие испарения.
Голая стоваттная лампочка, висящая на мокром от влаги шнуре, успешно проигрывала бой с полумраком.
Однако Плащевик, когда пригласил их сюда, сказал, что это убогое помещение — всего лишь прихожая, или, если вам хочется лишнего пафоса, — преддверие перед чем-то бОльшим.
— Мне сказали, что это коридор, — сказал Босх, входя, — но я-то знаю, что это Чистилище.
— А дальше ад? — спросил Стрый с дальнего конца стола.
— Для кого ад, а для кого и рай, все зависит от того, какую сторону ты держишь.
И никто не прокомментировал это заявление однофамильца средневекового автора химерических гравюр.
А безумный сектант при разговорах о чистилище помалкивал, да лишь иногда улыбался. Может быть, он знал больше других? На него косились даже больше, чем на Босха, так что, в конце концов, встреча стала напоминать высокую дипломатическую миссию по обмену шпионами, когда кажется, что от неосторожного слова вот-вот вспыхнет воздух между сидящими.
Уродливый антикварный стол стоял точно в центре комнаты и мрачно поблескивал своей полированной поверхностью. На нем лежало пять серебристых, отточенных до бритвенной остроты изящных ножей, все — остриями к центру стола. Каждый из ножей лежал подле своего владельца и диковато отсвечивал от тусклой лампочки.
— Плащевик, он все знает. — Произнес с фанатичной уверенностью Николай. — Видели бы вы его.
— Да видел я его! — громко сказал Босх — Ну и что. Ханурик какой-то в плаще. Лица не видать.
Плащевика Босх встретил сразу после бегства с места гибели своей армии, просто вороной «Сааб» неожиданно подрезал его, вынудив резко оттормозиться. От антрацитово-черной машины веяло чем-то таким нездешним и угрожающим, тем более, что она была, как новая, и явно работала на бензине, что даже крутой нравом глава битой армии не высказал никакого недовольства. Напротив, он внутренне содрогаясь, вышел из своего дырявого сразу в десяти местах броневика и на подгибающихся ногах подошел к замершему автомобилю, щуря глаза и пытаясь разглядеть хоть что-то за глухими тонированными стеклами. Тщетно, в полной безфонарной тьме черное авто казалось порождением самой ночи, из темноты сотканное и состоящее из нее же. Только что-то красное помигивало в салоне, да остро пахло продуктам сгорания бензина, доказывая, что черный автомобиль — не сон. Фары «Сааба» тускло светились, освещая от силы два метра впереди автомобиля.