Тролльхеттен
Шрифт:
— Нет… — сказал Саня, — не сейчас…
— Что не сейчас?
— Не пойду… нет!
— Дивер, стой! — громко сказал Влад, — остановись!
Группа снова замерла. Степан крутил головой, обшаривая взглядом туман. Владислав взял Белоспицына за плечи и развернул к себе, чтобы видеть его лицо. Глаза Александра были пусты, смотрели поверх Владова плеча в туман.
— Алекс, — твердо произнес Сергеев. — Что происходит?
Лицо Белоспицына страдальчески скривилось, руки беспрестанно мяли ремень сумки:
— Они говорят, чтобы я пошел с ними. Но я… я не хочу!
— Да кто говорит?!
—
Вслушались. Туман слабо бормотал, как это делает утомленное море при почти полном штиле — черта свойственная всем туманам. Звуки здесь гаснут, искажаются до неузнаваемости, сливаются друг с другом, и, в конце концов, остается лишь однотонный неясный гул, похожий на шумы из поднесенной к уху морской раковины.
Дивер оглянулся на Влада, и того неприятно поразило выражение его глаз. Бывший солдат, прошедший войну, а потом дикие условия жизни здесь в городе, был напуган. Больше того, к нему подступала паника, накапливалась, как вешние воды за непрочной плотиной здравого смысла. Автомат дрожал, палец дергался на спусковом крючке.
Как мало нам надо, чтобы потерять над собой контроль. Как мало и как много одновременно. Бывает, кремень-человек. Ничего его не берет, сквозь все жизненные невзгоды проходит, как танк через чахлый подлесник. Не мотает его буря чувств, он спокоен, выдержан и хладнокровен. Но потом случается что-то. Убогая малость, которая кого другого, пусть даже с характером пугливой полевой мыши, особо и не заденет. Но вот этому человеку-глыбе, непоколебимому колоссу, эта малость вдруг попадет в уязвимое место — в пятку, в ахиллесово сухожилие, в висок. Это место только у него и уязвимое. И раз — пошли трещины, и железный характер сыпется ржавой крошкой, а то, что остается, это все та же полевая мышь, которая очень хочет жить и потому боится даже собственной тени.
Люди называют это фобиями, хотя это и не самое четкое определение.
— Саня, кто тебя зовет? — спросил Влад, искоса глянув на Дивера, а ну как начнет палить.
— Они… все. Отец, мать. Те из очереди. Мои соседи снизу. Хулиганы, что всегда ловили меня у школы. Они все там… почему они все там?
— Исход… — выдохнул тихо, как нежный вечерний бриз, Приходских.
У Владислава сдали нервы. Он порывисто схватил Белоспицына за рукав и силой поволок его вперед сквозь туман. По дороге бросил Диверу:
— Не стоим! Идем!
Дивер кивнул, казалось, с облегчением, уступая Сергееву место лидера. Несмотря на холодную погоду на лбу Севрюка выступил крупный пот.
— Идем спокойно, ни на что не реагируем, — добавил Влад, — не стреляем по пустякам.
И они шли. Туман бормотал им смутные сказания, притчи и легенды. Невидимое море вздыхало и шумело, Белоспицын напряженно прислушивался к слышимым ему одному голосам и иногда что-то бормотал в ответ. Владиславу и самому временами казалось, что он слышит неясные, но вместе с тем такие знакомые голоса, задающие ему бесконечные, требующие ответа вопросы. Самым неприятным было то, что вопросы не имели ответа, как и все им подобные изыскания о смысле жизни. Но не отвечать голосам было глупо. Больше того, это было неправильно.
Он кажется даже пару раз что-то ответил им, то что было ему по силам, и даже
Их путешествие закончилось как раз тогда, когда начало приобретать явственный привкус кошмара.
Не успели они миновать дом, как туман начал рассеиваться, а вместе с дымом уносилось и назойливое невнятное бормотание. Зеленоватые клубы съеживались, уплывали прочь, назад, откуда появились, в мировое гнездо всех туманов на свете.
Зрелище, которое они открывали глазу беглецов, было одновременно радующим глаз и вгоняющим в отчаяние. Свежий ветер дул им в лица, нес с собой мокрую водяную взвесь, похожую на брызги штормящего моря, и улетал дальше по улицам, трепля теряющие листья деревья и залихватски посвистывая в пустых рамах некоторых окон.
Эпическое здание с колоннадой, возникшее впереди, не было ни греческим Парфеноном, ни сказочным дворцом из страны магов и чудовищ. Не было это даже фронтоном Большого Театра, как стоящий рядом футуристических очертаний дом не являлся выходцем из высоко бюджетного фантастического фильма.
Это соответственно были здания суда и милицейский участок родного города Влада Сергеева. И стояли они вовсе не на окраине, напротив скоростного шоссе Москва-Ярославль, а там, где им и полагалось — напротив друг друга на разных краях Арены, Центральной площади города.
Дома были на месте. Следовательно, не на месте были сами беглецы.
— Что за… — выдохнул идущий позади Степан. — Это же…
— Куда мы шли?! — резко спросил Дивер, обычная уверенность вернулась к нему, несмотря на то, что ситуация, напротив, с пугающей скоростью сдвигались в сторону станции «безумие».
— К шоссе, на северо-запад от площади, — сказал Влад, — другое дело, что в тумане мы могли заплутать и ходить кругами. Но даже тогда…
— Что тогда?
— Просто не успели бы дойти до Арены. Сколько мы шли? Двадцать минут, тридцать, час?
— Это все туман! — мрачно сказал Дивер. — Он нас задурил. В нем был какой-то наркотик, все ведь чувствовали запах, да?
При упоминании тумана Сергеев резко обернулся, но увидел только уходящую вдаль Центральную улицу. Проспект был широк и почти не изгибался, так что, напрягши зрение, можно было разглядеть горбик Старого моста над Мелочевкой. Загадка на загадке, ведь уходили они вверх по Школьной, с каждым шагом удаляясь от городского центра. Влад представил размеры круга, который они должны были сделать, и содрогнулся. Даже при хорошем пешем ходе на это ушло бы часа три-четыре. Город все-таки был не маленький.
— Что происходит! — почти вскрикнул Белоспицын. — Это же… не может быть.
Сергеева так и подмывало спросить у него насчет голосов. Сам Александр, судя по всему, начисто о них забыл.
Совсем рядом затарахтел двигатель, грянул гудок, и группа поспешно шарахнулась в сторону. С одной из боковых улиц вырулил кортеж из двух сверкающих темно-синей лакированной краской импортных автомобилей. Двигатели их работали во всю мощь, глушитель стрелял и испускал едкие сизые облака от некачественной солярки. За тонированными окнами смутно угадывались человеческие силуэты.