Трильби
Шрифт:
После обеда мужчины и дамы покинули вместе столовую и перешли в нарядную гостиную, выходившую окнами на бульвар. Тут разрешалось курить и музицировать. Мадемуазель Эрнестина старательно сыграла на рояле «Монастырские колокола» (если не ошибаюсь, композитора Лефебюр-Вели), самую буржуазную из музыкальных пьес, мне известных.
Затем Додор мягким высоким тенором очень задушевно и искренне спел под добросовестный аккомпанемент своей будущей супруги несколько до приторности сентиментальных французских песенок (репертуар которых был у него неисчерпаем) к невыразимому восторгу
Разговор совершенно естественно и неизбежно перешел на интриговавшее всех новое чудо — Ла Свенгали. Наши друзья не сочли нужным открывать инкогнито «Великой Трильби», понимая, что вскоре это перестанет быть секретом.
И действительно, не прошло и недели, как все газеты были полны только этой сенсацией.
Мадам Свенгали — «Великая Трильби» — была единственной дочерью почтенного преподобного сэра лорда О'Фиррэл. Она бежала из дремучих лесов и пустынных болот Шотландии в Латинский квартал Парижа, чтобы вести легкую и привольную жизнь артистки — жизнь богемы! Она была с головы до ног настоящей Афродитой Анадиоменой.
Белая как снег, она обладала пламенной, как вулкан, душой.
Слепок с ее ноги можно приобрести на улице Сурисьер Сен-Дени у Бручиани (он нажил себе на этом огромное состояние).
Энгр нарисовал ее левую ногу на стене студии, находящейся на площади св. Анатоля, покровителя искусств, а какой-то эксцентричный шотландец милорд (граф Пенкок) купил дом, где был этаж, где помещалась студия, где на стене была нарисована ее нога. Он велел разрушить весь этот дом, дабы поместить кусок стены в раму, застеклить и отправить в свой фамильный замок в Эдинбурге.
(К сожалению, это совершенно не соответствовало действительности. Желание Лэрда не могло осуществиться; стена была из камня. Поэтому Лорд граф Пенкок — так исказила мадам Винар прозвище Сэнди — должен был отказаться от своей покупки.)
На следующее утро наши друзья стали готовиться к отъезду; даже Лэрд пресытился Парижем и жаждал вернуться к работе над своей картиной под названием «Харакири в йокагаме». (Он никогда не бывал в Японии, как и никто другой в те давние времена.)
Они только что позавтракали у себя в отеле и сидели в зимнем саду на террасе, где, как всегда, была масса народу.
Маленький Билли отправился в почтовую контору при гостинице, чтобы послать матери телеграмму. И надо же было, чтобы там; за маленьким столиком в углу, сидел, читая письма, сам Свенгали! Кроме него и двух служащих, в помещении не было ни души.
Свенгали поднял глаза, взгляды их встретились.
Маленький Билли, взволнованный встречей, растерялся и протянул было руку, чтобы поздороваться, но лицо Свенгали выражало такую ненависть, что он опустил ее.
Свенгали вскочил, схватил свои письма, направился к выходу и, проходя мимо Билли, назвал его «проклятой собакой» и демонстративно плюнул ему в лицо.
На мгновенье Маленький Билли оцепенел; затем он ринулся за Свенгали и настиг его у мраморной
В одну минуту вокруг них образовалась толпа во главе с величественным старцем в черном камзоле, который стал громко взывать:
— Скорее! Скорее комиссара полиции! — Крик его разнесся по всему двору.
Таффи увидел драку, вскочил из-за стола и с криком; «Браво, малыш!» — пробился сквозь толпу. Задыхающийся, окровавленный, весь в испарине, Билли сказал запинаясь:
— Он плюнул мне в лицо, Таффи, будь он проклят! Я ничего не успел ему сказать, ни слова, клянусь!
Свенгали, не подозревавший о присутствии Таффи, узнал его и побледнел.
Вытянув правую руку в лайковой перчатке, Таффи схватил Свенгали за нос и едва не оторвал его, несмотря на то, что Свенгали вцепился ему в руку, а затем размахнулся и дал ему пощечину, а пощечина от Таффи (даже когда он дурачился), по свидетельству лиц весьма сведущих, дело нешуточное: сыплются искры из глаз, может привидеться невесть что!
Свенгали задохнулся от ярости и не мог вымолвить ни слова. Наконец он произнес:
— Негодяй, презренный негодяй! Я вам пришлю своих секундантов!
— К вашим услугам, — отвечал Таффи и, вытащив свои визитные карточки, подал ему одну из них с церемонной вежливостью, соблюдая чисто французский стиль. Он добавил: — Завтра в полдень я покидаю Париж. Если до этого часа я не получу от вас известий — вот мой лондонский адрес. Очень сожалею, но вам действительно не следовало плеваться, это, как вы сами понимаете, не принято. По первому вашему зову я явлюсь, даже если буду на краю света!
— Отлично, отлично, — сказал старый джентльмен с военной выправкой, стоявший рядом с Таффи, и в свою очередь подал тому визитную карточку на случай, если б таковая понадобилась. Он, казалось, был в восторге от всей этой сцены — в самом деле, было очень приятно наблюдать со стороны, с какой пластичной и ритмичной внезапностью свершил наш добрый Таффи свой молниеносный акт возмездия за попранную справедливость; ни спешки, ни суеты, ни волнения, ни одного лишнего жеста, ни одной неэстетичной линии — короче говоря, это была сама поэзия насилия, и это, пожалуй, единственное, что его оправдывало.
Хорошо ли, плохо ли, но такова была боевая хватка, отпущенная Таффи матерью-природой, дар, никогда не изменявший ему в случае необходимости.
Когда комиссар полиции прибыл на место происшествия, скандал уже закончился. Свенгали уехал в экипаже, а Таффи предоставил себя в распоряжение комиссара.
Они прошли в отделение почты и телеграфа, сопровождаемые старым воинственным джентльменом, мажордомом в бархатном камзоле и двумя конторщиками — очевидцами первоначального оскорбления. От Таффи и его друзей в настоящий момент требовалось только сообщить «свои имена, фамилии, титулы, чины, адреса, национальность, занятия» и т. д.