Трильби
Шрифт:
— Ах! Если б вы знали, что это значит для меня — вновь увидеть вас, всех трех! Для этого стоило жить на свете! Я об этом и мечтать не смела! Трое милых англичан — мои дорогие старые друзья! Ах, как я счастлива — я просто блаженствую! Неужели я еще не забыла английский язык!
Голос ее был так мягок, нежен и тих, что бесхитростная речь ее звучала, как прекрасная песня. Она, как в старину, оглядывала их ласковым взором, каждого в отдельности, с глазами, полными слез. Трильби казалась больной, слабой, изнуренной; она не выпускала руку Лэрда из своей.
— Что случилось со Свенгали? Он, наверное, умер!
Оторопев, они посмотрели друг на друга.
— Ах, он умер! Я вижу это по вашим лицам. От разрыва сердца. Как жаль! О, мне
— Да. Он умер, — сказал Таффи.
— А Джеко, мой милый маленький Джеко — тоже умер? Я видела его вчера вечером, он согревал мне руки и ноги: где же мы были?
— Нет, Джеко не умер, но его на некоторое время задержали: он ударил Свенгали, как вы знаете, ведь вы присутствовали при этом.
— Я? Нет! Я никогда ничего подобного не видела. Но мне снилось что-то в этом роде. Джеко с ножом в руке и окровавленный Свенгали на полу. Это было как раз перед болезнью Свенгали. Он поранил себе шею ржавым гвоздем, так он мне сказал. Как это могло случиться? Но если это сделал Джеко, конечно это было нехорошо с его стороны. Они были такими друзьями! Почему он это сделал?
— Почему?.. Свенгали больно ударил вас по руке своей дирижерской палочкой во время репетиции и довел вас до слез. Вы помните?
— Ударил меня? На репетиции? Довел до слез? О чем вы толкуете, Таффи, милый? Свенгали пальцем никогда меня не тронул! Он всегда был сама нежность! И что же я могла репетировать?
— Песни, которые вы должны были исполнять вечером в театре.
— Исполнять в театре?! Я никогда не выступала ни в одном театре, не считая вчерашнего вечера, если это большое помещение было театром! Кажется, мое пение никому не понравилось! Я всячески постараюсь больше никогда не петь в театре. Как они кричали! И Свенгали в ложе смеялся надо мной. Почему меня повезли туда? И почему этот маленький смешной француз в белом жилете требовал, чтобы я пела? Я прекрасно понимаю, что пою не настолько хорошо, чтобы выступать в таком месте. Какую я сделала глупость! Все это кажется мне дурным сном. Но как и почему? Неужели мне это снилось?
— Ну, хорошо, но разве вы не помните, как вы пели в Париже — в зале Цирка Башибузуков, в Вене, в Санкт-Петербурге, в других местах?
— Что за ерунда, дорогой мой, вы меня с кем-то путаете! Я никогда нигде не пела! Я была и в Вене и в Санкт-Петербурге, только я никогда там не пела — боже упаси!
Она замолчала. Друзья беспомощно глядели на нее.
Маленький Билли спросил:
— Скажите, Трильби, почему вы сделали вид, что не узнаете меня, когда вы ехали с Свенгали в коляске и я поклонился вам на площади Согласия?
— Я никогда не ездила с Свенгали в коляске! Нам больше по карману были омнибусы! Вам все это приснилось, милый Билли, вы приняли за меня кого-то другого; а что касается того, будто я вас нарочно не узнала — да я бы скорее умерла, чем поступила так!
— Где вы останавливались со Свенгали в Париже?
— Право, я забыла. Мы были в Париже? О да, конечно, в отеле «Бертран», площадь Нотр Дам де Виктуар.
— Сколько времени вы пробыли со Свенгали?
— О, месяцы, может годы — я забыла. Я очень болела. Он вылечил меня.
— Вы болели? Чем?
— Ах, я чуть не помешалась от горя и головной боли и хотела покончить с собой, когда умер мой дорогой маленький Жанно в Вибрэе. Мне все казалось, что я была недостаточно внимательна к нему. Я совсем сошла с ума. Вы ведь помните, Таффи, вы написали мне туда через Анжель Буасс. Такое ласковое письмо! Я знаю его наизусть! И вы тоже, Сэнди, — она поцеловала его. — Удивляюсь, куда они делись, эти письма? У меня ничего своего нет на свете, даже ваших дорогих писем, даже писем Маленького Билли — а их было так много! Да! Свенгали тоже писал мне — он узнал от Анжели мой адрес… Когда умер Жанно, я решила, что должна либо покончить с жизнью, либо немедленно покинуть Вибрэй — уйти от всех. После его
— Я пошла к Анжель, на улицу Келья святого Петрониля, постояла у дома — но так и не решилась дернуть за звонок… Пошла на площадь святого Анатоля. Долго глядела на окно вашей мастерской и думала о том, как там было уютно на большом диване у печки… Мне ужасно хотелось позвонить к мадам Винар, но я вспомнила, что в мастерской лежит больной Билли, а с ним его мать и сестра. Ведь Анжель мне написала об этом. Бедный Билли! Он лежал там и был очень болен!
Я все ходила по площади, а потом взад и вперед по улице Трех Разбойников. Снова пошла к реке — и опять у меня не хватило решимости утопиться. К тому же один полицейский заметил меня и все время шел за мной следом. Но самое смешное — ведь мы с ним были знакомы, а он меня совсем не узнал! Это был Селестин Бомоле, тот, что так напился на рождество. Неужели вы его не помните? Такой высокий, рябой!
— И вот до самого рассвета я все бродила по Парижу. Наконец совсем выбилась из сил — и побрела к Свенгали на улицу Тирлиар, но оказалось, он переехал на улицу Сен-Пэр; я пошла туда и застала его дома. Мне очень не хотелось идти к нему, но ничего другого не оставалось. Судьба, наверное! Он так обрадовался моему приходу, немедленно занялся моим лечением, принес кофе, хлеб, масло, я никогда ничего вкуснее не ела! Позаботился о бане для меня на улице Савонаролы — это было просто дивное удовольствие! — после чего я легла спать и проспала двое суток подряд! А когда проснулась, он сказал, что любит меня, никогда меня не оставит, будет всегда обо мне заботиться и, если я соглашусь уехать с ним, женится на мне. Он сказал, что посвятит мне всю свою жизнь. И снял для меня маленькую комнату рядом со своей.
В этой комнате я провела целую неделю, никуда не выходила и никого не видела. Я почти все время спала. У меня была сильная простуда.
Свенгали дал два концерта и заработал много денег. Мы с ним уехали в Германию, никому ничего не сказав.
— И он женился на вас?
— Конечно, нет. Он не мог, бедняга! У него была жена и трое ребят. Он утверждал, что это не его дети. Они живут в Эльберфельде, в Пруссии; там у его жены маленькая кондитерская. Он вел себя очень плохо по отношению к ним. Но не из-за меня! Он давно их бросил; все же он посылал им деньги, когда они у него заводились, — я заставляла его, мне было так ее жаль! Он часто рассказывал мне о жене — как она разговаривает и что делает, и показывал, как она одновременно молится и ест, держа в левой руке соленый огурец, а в правой рюмку с водкой — чтобы не терять времени. Я прямо покатывалась со смеху! Он ведь был таким балагуром, бедный Свенгали, любил пошутить! А потом к нам присоединились Джеко и Марта.