Трильби
Шрифт:
— Каким презренным ослом вы должны меня считать, каким ничтожеством!
— Почему, дружок?
— За это идиотское поведение. Я действительно не мог с собой совладать. Я сходил с ума, говорю вам. Я всю ночь шагал по комнате взад и вперед до тех пор, пока она не закружилась вокруг меня.
— И я тоже.
— Вы? Почему?
— По той же причине.
— Что?
— Я любил Трильби так же, как и вы. Только она предпочла вас.
— Что? — вскричал Маленький Билли. — Вы любили Трильби?
— Уверяю вас, мой мальчик!
— Любили ее?
— Да, мой мальчик!
— Но она никогда
— Нет, знала.
— Но она никогда мне об этом не говорила!
— Нет? Как это похоже на нее! Во всяком случае, я ей об этом сказал. Я просил ее выйти за меня замуж.
— Неужели? Когда?
— В тот самый день, когда мы повезли ее и Жанно в Медон и обедали у лесника, а она танцевала канкан с Сэнди.
— Ну — будь я… и она отказала вам?
— Как видите, да.
— Но почему же, почему она отказала вам?
— О, я думаю, что вы уже начинали пленять ее воображение, мой друг. Нас всегда опережает кто-то другой!
— Я — пленять ее воображение! Предпочла меня! Вам!
— Ну да. Это кажется непонятным — не так ли, друг-мой? Но о вкусах не спорят, как вы знаете. Она сама таких размеров, что, я полагаю, ей нравятся люди маленького роста, по контрасту, понимаете. По-моему, у нее сильно развит материнский инстинкт. Кроме того, вы красивы и не так уж плохи; у вас есть мозги, и талант, и дерзание, и тому подобное. А я довольно-таки тяжеловесный малый!
— Вот как, будь я неладен!
— Да, вот оно как! Я принял ее отказ, как видите, безропотно.
— Лэрд знает об этом?
— Нет, я не хотел бы, чтобы он знал, не надо, пусть никто не знает.
— Таффи, старина, какой вы настоящий и мужественный человек!
— Рад это слышать. Так или иначе, мы с вами в одинаковом положении, и наше дело с честью из него выбраться. Она — жена другого и, возможно, любит его. Я уверен в этом. Каким бы он ни был, он ведь столько для нее сделал! На этом нужно поставить точку. Конец.
— Ах, для меня никогда не будет конца, никогда — о боже мой, никогда! Она была бы моей женой, если бы не вмешательство моей матери и этого старого, глупого осла, моего дяди! И какой женой! Подумать только, какой у нее ум и сердце, раз она так поет! О господи, а как она прекрасна — как богиня! Лоб, овал лица, подбородок! Как она держит голову! Видали вы когда-нибудь что-либо подобное? О, если б только я не сообщил своей матери, что женюсь на ней! Мы были бы уже пять лет женаты — жили бы в Барбизоне и писали бы, и работали как безумные! О, какая была бы дивная жизнь! О, будь проклято всякое назойливое вмешательство в дела других! О! О!..
— Вы опять начинаете? Что пользы? А что должен делать я, мой друг? Мне ведь не легче, старина, вернее хуже, чем когда бы то ни было, я полагаю.
Наступило продолжительное молчание. Наконец Билли сказал:
— Таффи, я не могу высказать словами, какой вы молодец. Бог свидетель, какого высокого мнения я всегда был о вас, но оно ничто в сравнении с тем, что я думаю о вас сейчас!
— Ладно, старина!
— А теперь, мне кажется, я немного успокоился, во всяком случае на какое-то время. Пойду-ка я спать. Доброй ночи!
И Маленький Билли, восстановив в какой-то мере душевное равновесие, вернулся к себе, когда уже забрезжил рассвет.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
От луны твои губы бледны,
Ветер грудь леденит.
Ночная роса
Легла на глаза.
Пустынное небо в молчанье
Веет холодным дыханьем,
Твой покой сторожит.
На следующее утро наши три друга долго не вставали с постели и завтракали каждый у себя в комнате.
Все трое провели бессонную ночь. Даже Лэрд метался на кровати, терзал не приносящую сна подушку и не сомкнул глаз до рассвета. Он был чрезвычайно возбужден перевоплощением Трильби, его обуревали сомнения — действительно это она или нет.
Всю ночь в его мозгу (он был очень музыкален), как неотвязное эхо, отзывался тембр ее голоса, сладостного до боли, звенящего в тишине каким-то новым для человеческого голоса звуком, столь манящим и захватывающим, что желание еще раз услышать его вызывает мучительную, неутолимую тоску! Его память восстанавливала отрывки и целые музыкальные фразы ее песен; неповторимую, невыразимую певучесть вдохновенного исполнения; страсть, грацию, нежность, глубину ее огромного голоса; неожиданные переходы от суровости к светлой улыбке; от героики к лирике, от металлического, подобного удару по меди, густого звучания к мягкой, золотой вкрадчивости; все эти бесконечно варьируемые звуки, которые мы тщетно стремимся воспроизвести на флейте, тростнике или струнах, — короче, это новое в пении, этот «трильбизм».
Как в те часы, когда мы раздумываем над знакомым словом, Повторяя его, пока слово, столь хорошо нам известное, Не станет чудом — почему, мы и сами не знаем, — так раздумывал Лэрд над старым, простым мотивом «Бен Болта», который снова и снова всплывал в его утомленном сознании, сводил с ума какой-то странной, девственной, поражающей красотой. Он никогда не думал, что музыка, земная музыка может таить в себе нечто подобное.
В ее устах эта песня стала чудом, а почему, он и сам не знал!
Остаток утра они провели в Лувре, всячески стараясь занять свое внимание картинами «Бракосочетание в Кане», «Девушка у фонтана», ван-дейковским «Портретом мужчины с перчаткой», «Маленькой инфантой» Веласкеса и «Джокондой» с ее таинственной улыбкой. Но все было напрасно. В Париже не было ничего, кроме Трильби в ее золотом одеянии, единственной в целом мире; только ее улыбка была им нужна, та улыбка, когда сквозь полуоткрытые ее уста журчит «Impromptu» Шопена. Они недолго пробудут в Париже и во что бы то ни стало должны снова испить из этого живительного источника. Друзья направились к Цирку Башибузуков, но оказалось, что все билеты на концерты Ла Свенгали распроданы на много недель вперед, а у дверей уже выстроилась длинная очередь. Им пришлось отказаться от всякой надежды утолить свою страстную жажду.