Трезуб-империал
Шрифт:
— Не все? — спросила она, когда они миновали камеру с водной чашей. — А что еще?
— Почему трезуб-империал изображает не что-нибудь, а то, как могла бы выглядеть монета именно королевства Русь? Не странно ли, что вы недавно целый вечер яростно спорили, а теперь вдруг появилась монета, так ярко иллюстрирующая этот спор?
— Странно, — согласилась Кранц-Вовченко.
— А может, и нет! — тут же сам себе возразил Северин Мирославович. — Ведь чеканили империал не вообще, а специально для Ревы. За время расследования эту монету видели десятки человек — и ни у кого из них даже мысли не возникло, будто она имеет отношение именно к Галицко-Волынскому
— Да, — сказала старуха, — если можно бы было материализовать самые безумные, самые невероятные мысли Ореста о его некогда великом городе, то они выкристаллизовались бы как раз в этой монете… Но зачем? Зачем кому-то создавать трезуб-империал? Для Ореста? Единственно для него? Зачем?
— Не знаю, — покачал головой Сквира, — пока не знаю…
Они вышли в основной коридор, и теперь можно было вздохнуть с облегчением.
— Но я знаю кое-что другое, — продолжил капитан. — Мало понимать, что Реве нужна была монета королевства Руси. Следовало еще представлять, что именно на такой монете должно быть изображено! Так, чтобы все соответствовало придуманной легенде. Било в одну точку. Не противоречило одно другому. Соответствовало историческим фактам. Дабы впечатлить. И притом… э-э-э… не переборщить!
Старуха замерла посреди коридора, будто натолкнулась на невидимую стену.
— Монету чеканил кто-то из шести участников того разговора у Ореста! — проговорила она пораженно. — Мы тогда в деталях обсудили все, что требовалось знать для подготовки этой мистификации!
Володимир, гостиница, 15:55.
Северин Мирославович, стоя под холодным душем — а теплой воды в гостинице никогда не было, — сначала не понимал, что за звук доносился до него. Тот, минуя гулкий коридор, пробивался через две двери и перекрывал журчание тонкой струйки воды в общей для всего этажа душевой… Лишь спустя полминуты капитан догадался: это в его номере трезвонит телефон.
Очередная трель была уже седьмой с того момента, как Сквира начал их считать. Явно что-то случилось…
Слабая струйка ставшей уже ледяной воды никак не хотела смывать пену. Волосы будто удерживали шампунь на себе.
Восьмой звонок…
Капитан, тихо выругавшись, закрутил краны и принялся вытирать воду вместе с пеной. Полотенце мгновенно намокло, потяжелело и начало размазывать по коже влагу, а не просушивать ее.
Девятый звонок…
Северин Мирославович, кое-как накрутив короткий лоскут полотна на бедра, выпрыгнул из душевой, добежал до двери в свой номер, подлетел к телефону и, наконец, поднял трубку.
— Капитан Сквира, — четко сказал он.
Вокруг его босых ног на полу сразу же расползлось темное пятно.
В трубке было тихо. Но это была не та телефонная тишина, которая возникает, если не срабатывает автоматика и сигнал не доходит до абонента. Нет, это была живая, дышащая тишина. С той стороны его слушали.
— Капитан… э-э-э… Сквира, — повторил Северин Мирославович.
Через окно он видел центральную площадь города, залитую солнечным светом, яркую,
— Вас… ну… не слышно, перезвоните, — И Северин Мирославович положил трубку на рычаг.
Несколько секунд ничего не происходило. А потом вновь раздался звонок.
— Капитан Сквира!
Тихо.
— У аппарата!
В трубке слышались далекие шорохи и потрескивания — работали реле и трансформаторы, удерживая соединение двух абонентов.
— Говорите же! — выкрикнул Северин Мирославович, понимая, что говорить человек с той стороны провода не собирается.
Капитан уже готов был дать отбой, когда ухо неожиданно уловило негромкий перезвон. Невидимые часы, несомненно стоявшие в той же комнате, откуда звонили, сыграли что-то знакомое и стали мелодичными ударами отмерять время.
Сквира замер. Он знал, что это были за часы. Тот же звук, тот же тембр, та же мелодия. И даже едва уловимое эхо, отражавшееся от стен. В опечатанном, пустом доме Рыбаченко, в комнате, где стоял стул, очерченный кровавым полукругом, напольные часы отбили четыре…
— Вот черт! — пробормотал капитан и бросил трубку.
Он заметался по комнате, лихорадочно собирая и натягивая на себя одежду.
Телефон зазвонил опять, но это было уже неважно.
На ходу застегивая рубашку, Сквира скатился по лестнице вниз. Дверь в номер хлопнула, но так и осталась незапертой.
Город встретил Северина Мирославовича ласковым дуновением теплого ветерка. Солнце почти слепило. Тучи плыли по небу, но они казались легкими, пушистыми. Наверное, в кои-то веки их можно было назвать облаками.
Капитан никак не попадал в рукав, но останавливаться, чтобы расправить скрутившийся в узел пиджак, не мог. Добежав до рынка, Сквира нырнул в калитку и, прокладывая себе путь через неплотную толпу, пересек его насквозь.
На автобусной остановке сразу за центральным входом переминались с ноги на ногу несколько человек. У каждого были авоськи, сумки, свертки. Каждый выглядел устало. Каждый равнодушно посмотрел на странного молодого человека и отвернулся. Под мягкими дуновениями ветра Сквира ощутил холодок на голове, и запоздало вспомнил, что волосы его так и остались мокрыми. И не расчесанными.
Автобуса не было. Северин Мирославович нетерпеливо затанцевал на месте. Потом стал вглядываться в проезжающие мимо машины, надеясь увидеть такси. И тут же вспомнил, что в Володимире такси нет вообще…
Капитан тяжело дышал. Конечно, пробежка была легкой и сама по себе сбить дыхание тренированного мужчины не могла. Однако сердце стучало, а грудь ходила ходуном. В голове вихрем носились обрывки тревожных мыслей.
Можно было бы выскочить на проезжую часть и остановить любую машину. Сотруднику органов, находящемуся при исполнении…
В этот момент из-за поворота вынырнул оранжевый автобус. Яркое солнце на мгновение блеснуло на табличке с указанием маршрута. Впрочем, неважно — первый номер, второй… Они все идут туда, куда нужно. Автобус подкатил к остановке. С легким шипением распахнулись двери, и Северин Мирославович запрыгнул на площадку. За ним зашли еще несколько пассажиров, дверь закрылась, и город в больших окнах медленно поплыл назад.
В салоне было множество пустых мест, но капитан остался стоять.
Пиджак, наконец, поддался. Сквира просунул руку в рукав, расправил ткань. Потом, неуверенно косясь на других пассажиров, пригладил торчащие в беспорядке мокрые волосы.