Третье небо
Шрифт:
Дышать сложно. Грудь не хочет втягивать ставший плотным воздух в себя, и лёгким всё равно, выживешь ты на такой кислородной диете, или нет.
Слабость.
Лоб горит, уши горят, всё тело словно в душной сауне: температура; организм пытается привычными способами отреагировать на необычные нагрузки.
Хочется лежать, бессмысленно качать головой, стукаясь лбом о стену – хуже не будет. Нет сил даже повернуться на другой бок: такая задача сродни подготовке к полугодовому походу, нужно серьёзно собраться, всё обдумать, просчитать, решиться, и только
Мысли – как замёрзший гудрон: застыли, не движутся; голова заморочена. Будто под наркозом впихнули полный курс китайской фонетики, и мозг теперь пытается распределить все эти знания по отдельным нейронным ячейкам, но информации слишком много, слишком.
Демьян лежал на полу, и из своего ракурса ему были видны четыре ноги на мерно трясущемся диване. Всё, что он мог – переводить взгляд с дивана на потолок. И обратно. Сил не было даже на то, чтобы облизнуть пересохшие губы.
Боль – свидетельство того, что он всё ещё жив.
Он видел, как с дивана встал боров. Штанов на нём по-прежнему не было. Перебрался на своё кресло. Лицо его было довольным. Из руки в руку он перебрасывал игрушечный зуб.
Вторая пара ног не шевелилась.
Демьян закрыл глаза. Веки болели.
Весь вчерашний день представился ему в виде слайдов, которые на бешеной скорости транслируются на стену: вот кадр, где он тащит деревянное, жёсткое тело на высотку, вот жёлтый приземистый домик с глянцевой табличкой «Музей Владимира Ивановича Даля», вот жирдяй из Пятёрочки пробует идти, но падает, вот мужик в красной куртке, а в руке его – топорик. Вот магазин, почему-то Серёга, крики какие-то, суета.
Эти слайды были бессмысленными, они не сопрягались в единую историю, словно их произвольно натаскали в один видеоряд из разных фильмов.
Сил на эмоции – например, на сожаление, или ужас, или удивление, или восхищение – не осталось; все ресурсы уходили на то, чтобы выжить: сделать вдох, потом, последовательно, ещё один, и ещё.
Заснуть тоже не получалось.
– Дёма!
Он с трудом открыл глаза, и увидел, что с дивана смотрит на него Асмира. Она встала, исчезла из поля зрения, а потом появилась снова. Открыла ему пальцами рот, всунула что-то, а потом стала двигать его челюстью, чтобы он мог прожевать. С вялым безразличием Демьян позволял сладкой шоколадной струйке попадать ему в горло, течь по пищеводу. Каждый глоток отзывался болью в самых неожиданных местах.
– В туалет хочешь? – спросила Асмира. – Надо бы в аптеку сходить. Ладно, я потом сама схожу.
Демьян зажмурился.
– Нет-нет-нет, дружочек, давай-ка мы доедим, – сказала Асмира. – Давай-ка шире. Открывай, открывай. Вооот. И ещё. Хорошо! Ну вот, вот и отлично, вот и молодец, вот и всё получается у нас.
Что-то в словах Асмиры беспокоило.
Демьян безразлично дожевал кусок шоколада, с трудом проглотил, и провалился в ничто.
***
Планы структурируют жизнь, но неожиданности делают её интересной. План – расписание. Неожиданность – приключение.
В комнате ярко
Каждое движение, казалось, угрожало развалить его. Все клетки тела измождённо ныли.
Он, медленно и торжественно скользя по полу, – так двигаться получалось лучше всего – добрался до окна, и выглянул в космос.
Двор был залит выморочной теменью. Напротив, метрах в пятидесяти, исчерченный густым сплетением веток, чувствовался ещё один дом без единого огонька, а между ними граничной линией тянулась дорога. Людей не было.
Демьян привычно сунул руку в карман, но ни кармана, ни телефона в нём не обнаружил; «наверное, потерял», – подумал он. Жалко. Жалко. Быть может, кто-то прямо сейчас делает ставки в его аккаунте. Выигрывает. Пока он тут.
Всё проходит мимо него.
Он упускает возможности.
На кухне звякнуло, и кто-то заговорил недовольным голосом. На деревянных ногах Демьян отправился в поход.
Асмира переоделась: сняла старушечью кофту и снова надела липсовскую форму: пижамные штаны и пиджак. Теперь они с Демьяном выглядели пациентами одного отделения.
Она стояла у плиты, чистила картошку, ловко на весу резала её, и бросала в кастрюлю. Оттуда аппетитно парило забытым запахом.
За спиной Асмиры стоял боров; – всё так же с голой задницей – под рукой у него зажат был плюшевый зуб. Он то и дело порывался залезть из-за спины под форму Асмиры; та, почти не отвлекаясь от готовки, просто поднимала нож. Этого было достаточно для того, чтобы на несколько секунд его успокоить.
Потом боров сменил цели: попробовал поймать кусок картошки, а когда это не удалось, полез пальцами прямо в кастрюлю. Зашипел, заныл, отдёрнул руку, стал на неё дуть. Скорчил обиженную физиономию. Ушёл.
– Штаны надень, потное чучело, – не поворачиваясь сказала вслед ему Асмира. – Помылся бы.
Демьян потихоньку присел за стол. Он чувствовал беспокойство, и не понимал, отчего. Взял вилку, принялся вертеть её в пальцах.
– Двадцать минут, – сказала ему Асмира.
– Что готовишь? – спросил он.
– Сегодня борщ, – ответила она. – Хорошо, что мы взяли всё нужное. Даже чеснок и укроп есть. И сметана. Как ты себя чувствуешь?
Беспокойство обратилось в панику. Всё это какой-то розыгрыш. Да.
Чтобы успокоиться, Демьян сделал несколько длинных вдохов. Это немного помогло.
– Нормально, – осторожно сказал он. – Болит только всё.
– Скоро пройдёт, – ответила она. – Первый день тяжело, а потом уже вполне терпимо.
В кухню снова зашёл боров, успевший обрядиться в старушечьи штаны и потасканную кофту. Он как-то особенно ловко поднырнул одним движением под пиджак Асмиры, осклабился, пошевелил пальцами.
Она дежурным движением подняла нож.
Боров недовольно промычал и отстыковался.