Третье небо

Васютин Андрей

– Деньги перечисли, – сказал боров, указывая стволом на женщину. – У всех должно быть поровну.

– Мне не нужно, – сказала женщина. – Пусть так. Неважно.

– Нет! – заорал боров, и девочка снова начала плакать. – Нет! Все должны быть равны! Равны! Перечисляй! Быстро!

Мужик достал телефон и тут же уронил его; руки его крупно тряслись. Старичок, взирающий на происходящее с неестественным любопытством и азартом, нагнулся, поднял его, вернул.

– Да это какая-то ерунда, – сказал мужчина. – Зачем?

– Переводи!

Мужчина

снова выпустил телефон. Он словно бы окаменел, лишился сил. Стоял, моргал, – Демьяну показалось, что глаза закрываются у него несинхронно – гримасничал.

Издали донеслись звуки сирены.

Боров вскинул вдруг карабин, уставил его на мужчину.

Демьян бросился вперёд. Толкнул ствол.

В это мгновение ахнул выстрел.

Огромная гильза, вся в сизом пороховом дыму, вылетела, а потом, крутясь, ударила о поручень.

Стекло лопнуло: с вакуумным каким-то, глухим и одновременно хлёстким лязгом. Разлетелось в сверкающие клочья.

Боров снова двинул Демьяна в сторону, направил оружие на мужчину.

Несколько раз нажал курок; мужчина зажмурился, отвернулся, выставил ладонь, но вместо выстрела все услышали только слабое цоканье: патронов больше не было.

Дверь снова распахнулась.

– Бегите! – закричал водитель, и сам выпрыгнул наружу.

Все устремились в раскрывшийся проём. Боров стоял неподвижно. Опустил карабин вниз.

– Ни у кого не должно быть преимуществ или недостатков, – сказал он. – У всех должны быть равные возможности и права. Одинаковый доступ ко всему. К ресурсам. К счастью.

– Идиот, – сказал Демьян, и толкнул его в дверь.

***

Я спускаюсь по длинной, в несколько пролётов, лестнице, листаю телефон, выбираю между Жаклин, двадцать три, и Cutelilkitty, двадцать два: пока это промежуточные фаворитки; а может, взять их обоих? Не размениваться на несовершенство, не довольствоваться посредственным? Вроде чистенькие. Видно, что держат себя в порядке.

Сердце немного поддавливает. Нужно будет показаться, поговорить, как будет время – вот только когда оно будет? Нет его. Дела, дела…

На Артёма тут кураторша пожаловалась. Недостаточный, говорит, эмпатический интеллект. Нужно, говорит, усилить подготовку по этому стриму. Взять дополнительный курс. Дура. Интеллект у Артёмки в десять раз лучше, чем у неё. Вобла сушёная. Как были нацией плантаторов и рабовладельцев, так и остались. Раздутые индюки. Ничего у них не осталось, кроме вывески и гонора. Нееет. Надо сына в Гонконг переводить. Или в Сингапур. Там хотя бы реальным вещам учат. А не этим эмпатиям. Дааа… Вся Европа сейчас – провинция. Советский колхоз с трудоднями и уравниловкой. Все, кто мог, вырвался уже оттуда.

В комитете тоже… Любимова, сучка эта крашеная с надутыми губами… Интригует. Подговорила уже троих заблокировать поправки. Вот что с ней делать? Недотрах, может, у неё? Подослать к ней кого-нибудь, разве что. Это ведь сколько в бюджет не попадёт, если постановление без поправок пройдёт? Миллиарды ведь.

А это не просто цифры. Рабочие места это. А значит – снижение социальной напряжённости. И, как следствие – шанс переизбраться. Сейчас всё больше на объективные показатели смотрят, не на знакомства… А эта губастая… Только о себе и думает. О пиаре своём. Да… Надо решать по ней. И как можно скорее.

Неблагодарная у него работа, конечно. Не нервная даже, не в этом дело. Именно что неблагодарная. Вкалываешь ради страны. А со всех сторон – улюлюканье.

Вот, попробуй только в народ выйти. Сразу найдутся умники. Отчитывайся перед ними. По полной форме. Одному вот это требуется, и немедленно. Другому – противоположное.

Типичный синдром вахтёра и моськи в одном флаконе: не представляющие ничего из себя посредственности, привыкшие, что за них всё решают, что приносят им всё на блюдечке, тупые, не умеющие планировать, боящиеся всего нового, сдающиеся при малейшем на них давлении, и тут раз – оказались неожиданным образом в ситуации, когда можно что-то потребовать. Избиратели долбаные. Потребительские экстремисты.

Гопота.

Чем больше делаешь им хорошего, тем больше плевков в спину.

Я уже собираюсь открыть тропическую переговорку, как слышу из-за соседней двери характерные звуки: звонкий, частый, почти гитарный перебор; но это не гитара. Захожу в комнату отдыха.

Так. Андрей, музыкант этот долбаный, всё-таки здесь. А не на рабочем своём месте.

Отдыхает.

Лежит на диванчике, дёргает струны на доске. Видит меня, откладывает всё в сторону. Поднимается.

Я подхожу к зеркалу. Не торопясь восстанавливаю фирменный свой завиток. Может, и правда подкраситься? Жанна намекала уже несколько раз…

– Привет, Садко, – говорю я. – Как оно? Долетел уже до третьего неба? На гуслях на своих?

Андрей вытаскивает два стакана, тянется к полке, ставит Макаллан в пузатой бутылке. Чувствую: корёжит ведь его. Опять его корёжит. Но вот лицо… хоть бы что дёрнулось. Как робот. Что там у него в голове?

– Нет, – показываю я классический жест ладонью. – Мы за зож.

Андрей едва заметно пожимает плечами.

Чурбан безэмоциональный.

Сколько работаю с ним, – а сколько, на самом деле? а ведь лет девять уже, пожалуй… юбилей скоро – но так и не привыкну к этой его тупости. Посмотрит водянистыми глазами своими, максимум качнёт головой.

Но что делать. Приходится работать и с такими.

Вот у кого как раз ни эмпатии, ни интеллекта. Не ходил он в колледж в своё время. Не ходил…

Нет поэтому у нас Бондов. Вот и получается, что у сраных этих европейцев, у которых история их уже закончилась – есть Бонд, а у нас только такие вот… Андреи.

И ведь всё время закидываю ему удочки на поговорить, установить не такие формальные отношения… нет. Не идёт навстречу. Делает, надо признать, всё. Но как-то без огонька. Без вовлечённости. Сделает, отчитается, и идёт струны свои дёргать.