Товарищ генерал
Шрифт:
Тогда что? Обвязываюсь гранатами и двигаюсь на головной. Из строя выведен командирский танк. Нет управления. Если один советский боец так поступил, то и другие могут! Так ведь фашисты подумают? И дадут ходу. Подставят бока ребятам. Тут уж другой разговор: бей! Вот что такое подвиг Гастелло.
Лицо Карташова раскраснелось. Глаза светились сухим блеском.
С минуту помолчав, он встал и, взяв автомат, проговорил:
— Мне надо идти, товарищ лейтенант… Вы отдыхайте…
И, не прощаясь, ушел.
"Зачем я здесь? — задал себе вопрос Володя. —
В тревожном нетерпении он вышел на улицу.
Холодная синяя ночь раскинулась над селом. Ветер утих" Небо очистилось от туч. Лунный свет заливал палисадники. Из хаты в хату перебегали бойцы. Володя догнал Карташова. Они молча пошли задами дворов. Замедлив шаг, Карташов начал спускаться в траншею. Показалась небольшая ниша, из которой доносился едва слышный разговор.
— Ну как дела? — присев на корточки, спросил Карташов.
— Порядок! — послышался веселый голос.
— С Горелкиным беда! — отозвался другой. — Лежит как колода. Сильно оробел. Я уже по-всякому с ним пробовал. Не помогает!
Карташов молчал. При свете луны было видно, как двигались его лицевые мускулы.
— Поговорю с ним! — сдвинув брови, обнадежил Карташов.
Снова пошли ходом сообщения.
— Товарищ лейтенант, слыхали? Горелкин! Я так и знал! — с тревогой в голосе проговорил Карташов.
Вдруг он остановился. Лицом к стене окопа, спиною к ним лежал боец.
— Горелкин! — окликнул Карташов.
Боец не отзывался. Карташов тронул его за рукав шинели.
— Послушай, это я… комсорг!.. Ты… членские взносы за сентябрь уплатил? — неожиданно спросил он.
Горелкин, повернув голову, с недоумением уставился на Карташова.
— Достань билет! — деланно суровым тоном сказал комсорг.
Горелкин, отстегнув крючок шинели, дрожащей рукой достал билет. Карташов крохотным фонариком осветил билет, не спеша перевернул страницу.
— Что же это ты, Горелкин? Завтра уплати! А то как бы не пришлось тебя на бюро вызывать!
С лица Горелкина исчезла мертвенная бледность. Положив билет за пазуху, он застегнулся и, виновато переводя взгляд с комсорга на Володю, проговорил:
— Уплачу!
— Приходи завтра в девять ноль-ноль, не опаздывай! — притворно строгим голосом предупредил Карташов. — А то я в полдесятого уйду… комиссар вызвал!..
Он что-то быстро написал в блокноте, оторвал листок и протянул Горелкину:
— Сходи отдай Синельникову!..
Горелкин, взяв листок, ушел.
— Вот и ликвидировали приступ страха! — обрадованно сказал Карташов. Делом его занять надо, чтобы не оставался наедине со своим страхом!
Снова пошли ходом сообщения. Вошли в блиндаж, вдоль стен которого Володя при свете карманного электрического фонаря увидел земляные нары с настланной на них соломой.
— Я, товарищ лейтенант, придерживаюсь того мнения, что перед боем надо выспаться. А вы? — нерешительно спросил Карташов, присев на одну из нар и потушив фонарик.
— Я спал уже! — сказал Володя.
— Надо как следует! — посоветовал Карташов.
Когда оба улеглись, Карташов
— Ну все, пожалуй. Вот только в голосе его опять послышалась тревожная нотка, — беседу не провел… о подвигах… Не успел! А что, если комиссар утром спросит, как она прошла?.. Вот будет номер!
Карташов пошевелился на своем ложе и, порывшись в полевой сумке, что-то протянул Володе.
— Берите, товарищ лейтенант, я и позабыл, мать прислала, сама пекла! значительно сказал он.
Володя, нащупав коржик, взял.
Когда дивизион Усова открыл огонь, Володя проснулся. В блиндаже посветлело. Карташова не было. Ход сообщения привел Володю на НП, который представлял собой блиндаж с длинной смотровой щелью. Спиной к Володе стояли командиры. В одном из них Володя узнал Климова. Володя молча встал рядом и заглянул-в щель. В поле его зрения была все та же промерзшая степь с неубранным подсолнухом. От кромки леса отделилось около двадцати черных коробок, они двигались на небольшом расстоянии друг от друга, раскачиваясь на ходу, будто кланяясь.
В этой необозримой степи они не внушали страха. Страх, как это теперь ясно определил Володя, происходил от неизвестности, от темноты, от самого слова «танки». А в быстро рассеивавшихся предутренних сумерках танки как бы обнажились — не было уже пугающей ночной таинственности.
Артиллерийские снаряды, с шумом просвистев в воздухе, взбудоражили степь, брызнули фонтаны вывороченной земли, один танк загорелся, другие, замедлив ход, как бы обнюхивали воздух стволами пушек. Заминка продолжалась несколько секунд.
Переключив скорости, танки двинулись вперед. В дулах блеснул огонь.
— Хотят быстро проскочить расстояние… перевалить через окоп и раздавить Усова! — отрывисто проговорил Климов. — Давай, комиссар, в первую траншею. Пусть приготовятся!
Широкоплечий батальонный комиссар в плащ-накидке с поднятым капюшоном поверх шинели вышел из блиндажа.
Танки, неторопливо грохоча гусеницами, отфыркиваясь и пыхтя, точно они страдали одышкой, упорно приближались. Среди них выделялся танк с черно-красным флажком на башне. Он шел несколько поодаль, то и дело прячась за другие танки, которые как бы прикрывали его. Володя догадался, что это был танк командира.
— Рвутся к переправе, — хрипло повторил Климов, — несмотря на потери!
Было видно, как из первой траншеи полетели связки гранат.
Два танка закружились на месте, но другие не повернули назад.
Теперь уже не оставалось сомнения, что ни меткие снаряды Усова, ни стойкость пехотинцев не в состоянии остановить танки в их упорном стремлении перевалить через траншею, раздавить Усова и выйти к переправе.
Вдруг Володя увидел, как от бруствера отделился Карташов.
Он бежал, низко пригибаясь к земле, и не успели танки перенести огонь, Карташов бросился под гусеницы танка с черно-красным флажком на башне.