Товарищ генерал
Шрифт:
— Вы почему вступаете?
— Хочу стать проще.
Села за рояль — и ну бить по клавишам.
— Нет, так опрощаться не надо. Надо подымать народ до уровня интеллигенции, только не такой, как вы, а такой, как Ленин!
Горький! Дзержинский!
Люди подчиняются. по-разному. Если подчиняется человек из страха, от угодливости, от тщеславия-такое подчинение отвратительно. Но если подчинился человек душой, нет и не может быть иного чувства к нему, как только братской или отцовской любви.
Чтобы подчинился человек душой, надо, чтобы цель была общая. Один еще не знает, как добирэся
Хороший полководец, даже если и сознает себя умнее своего врага, должен представлять себе его умнее, чем он есть на самом деле. Если и ошибешься, вреда не будет.
Нельзя свою неприязнь к моральному облику противника в карикатурном виде перекосить на его мощь
Слова к делу не подшиваются.
Разговор с Гущиным
— Ты знаешь, кто твой противник?
— А как же! (Показывает группировку противника на карте.)
— Нет, не по карте, а что за человек? Откуда родом? Какое имеет образование? Умен или глуп?
— Этого не знаю!
— А он небось знает, поэтому и бьет тебя!
Хочешь вести за собой массу-не строй из себя загадочную натуру. Не засекречивай свое мастерство. Все покажи на практике.
Смотри, как это просто!
Много согласовывать — только вредить делу. Особенно если оно уже подготовлено. Тут лишний раз советоваться — беда. Скажут "не так" или "подожди еще денек" — и все летит прахом.
Не люблю просить, заранее зная, что нет, нарываться на отказ. Лучше постараться справиться своими силами, умом, хитростью.
Наш народ не обижается на требовательность, наш народ обижается на несправедливость.
Разговор с повозочным
— Расскажите о себе!
— Биография моя очень хорошая. Эксплуатацией не занимался.
Профессия серьезная. Все деревянные части для ткацкого станка могу сделать. У детей моих еще лучше биография. Образование им дал, к чему у кого была настойчивость. Теперь вот на кого ни погляжу-любуюсь. Медицинскую сестру вижу-у меня дочь такая. На командира погляжу-у меня сын такой. А недоволен я чем? При социализме еще вор имеется. При коммунизме этого не будет. Взять хотя "бы наш красноармейский паек. Я так полагаю, товарищ генерал, правительство по этому вопросу не одну ночь глаз не смыкало. Сколько ртов надо прокормить, а работников наполовину убавилось. Составили рацион в обрез, чтобы солдат мог Родину защищать, рабочий на фабрике работать, крестьянинв поле, да чтобы дети голодом не помирали. Вот с этого пайка я пять процентов скидываю на вора. Но если он больше хапает, сильно переживаю…"
Прошло несколько дней, а Володя все еще задерживал взятые у Харитонова материалы. Когда он наконец приехал к Харитонову, чтобы отдать их, он застал командующего в необычном состоянии.
Лицо Харитонова было сурово, брови нахмурены.
— Сейчас еду в Ставку, — взволнованно говорил Харитонов, — ставить вопрос ребром! Решайте мое дело, а то убегу!.. Буду разить врага как рядовой!.. Про ополченца Орлова скажу! Вот как старики поступают. А я что? Хуже старика? Только, понимаешь, все это может выглядеть фальшиво. Особенно если учесть, что люди в Ставке заняты по горло. Ко мне проявили терпение, и я должен терпеть! Но я
— Товарищ генерал! — медленно проговорил Володя. — В вашем душевном состоянии нет ничего такого, что бы могло возмутить людей в Ставке. Вас поймут и, может быть, действительно ускорят решение вопроса. Во всяком случае, вас не могут не понять там как коммуниста.
Проводив Харитонова, Шпаго и Володя дожидались его в машине. Он вскоре вернулся.
Когда машина тронулась, Харитонов повернулся к ним:
— Понимаете, вхожу к начальнику Генштаба и объявляю свое решение. А он мне на это, "Чего ершишься? Над тобой не каплет.
Считай себя в отпуску!" Я в ответ: "Сейчас не до отпусков! Дайте мне какое-нибудь дело, пока вы будете разбираться с моим! Солдат учить, лекции читать, а то я, право, сбегу!" Он усмехнулся.
"Ладно, учтем твое боевое настроение!"
С тем я и ушел. Теперь, думаю, ускорят! Ты как полагаешь?
Ночью Харитонов был вызван в Ставку Верховного Главнокомандования.
— Ну, товарищ Харитонов, разобрались в вашем деле, — ровным, неторопливым голосом проговорил начальник Генштаба. — Это была крупная операция противника, по своим масштабам направленная против двух фронтов. Предвидеть ее вы как командующий армией, конечно, не могли.
Он помолчал и, когда снова заговорил, внимательно посмотрел в глаза Харитонову.
— У вас, товарищ Харитонов, есть священное чувство ненависти к врагу. А это значит, что вы еще проучите фашистов. Вы назначаетесь командовать вновь формируемой армией в районе Новохоперска. От всей души желаю успеха!
Харитонов был так взволнован этими словами, что ке нашелся сразу что ответить.
Начальник Генштаба спросил:
— Когда думаете ехать?
— Сейчас!
— То есть как это сейчас?!
— А вот так: съезжу домой, прощусь — и в путь!
— Ну что же, тогда я распоряжусь, чтобы заготовили предписание, а пока… поговорим о предстоящем деле!
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Как ни откровенен был. Харитонов с друзьями, откровенность его имела известные границы. О военных действиях он говорил только о минувших, а о тех, что предстояли ему, он не только не говорил, но ему даже не требовалось никаких усилий, чтобы не проговориться. Поэтому нельзя сказать, что Харитонов умолчал или скрыл от Шпаго тот важный разговор, который у него состоялся в Ставке, после того как он получил командировочное предписание.
Разговор этот составлял тайну советского командования, и ее могли знать только те люди, которым предстояло действовать в новых условиях войны и которые не могли бы хорошо воевать, если бы не понимали суть своих действий.
Приехав в Новохоперск, Харитонов писал жене:
"После очень утомительного и трудного пути прибыли на место. В пути часто вспоминали тебя. Твою заботу чувствовали за трапезой в поле и на ночных стоянках. Московский чай пили до самого прибытия. Сегодня переключились уже на новый рацион. Расставание с тобой было для меня весьма тяжелым. Ты, безусловно, поймешь, что это объясняется величайшей привязанностью, уважением и любовью.