Товарищ генерал
Шрифт:
— Вы меня не осуждаете, но я вас осуждаю, товарищ генерал! проникновенно сказал Шпаго. — Зачем пистолет взяли? Кто же из нас хитрит?
— Молчи! — с сердцем сказал Харитонов. — Знаю! Про Павла Корчагина начнешь. Но это не тот случай. Лучше бы я был искалечен, но не лишен доверия!.. Без доверия нельзя жить!
— Товарищ генерал! — с чувством продолжал Шпаго. — Я тут время не теряю… Кое-что узнал… И насчет доверия к вам… В Политуправлении фронта вы доверия не лишены… Бригадный комиссар свое мнение высказал… Я так рассуждаю, товарищ генерал, что и вы со
Харитонов отрицательно покачал головой:
— Нельзя, капитан! Я подчиняюсь Главкому направления. А кроме того, поймх: в телеграмме всего не скажешь. Да и отправить ее нельзя без согласия штаба…
— Товарищ генерал, — решительно сказал Шпаго, — завтра придет следователь прокуратуры, вы должны помочь глубже разобраться в деле… Неужели у вас не хватит мужества отстоять правду? Ведь это дело касается не только вас, но и меня, и всей Девятой армии!
Харитоноз слушал не шевелясь.
— Следователь?.. Ты это точно знаешь? Завтра?
— Точно, товарищ генерал!
На другой день пришел следователь, человек средних, лет с непроницаемым лицом.
Харитонов говорил с ним не как подследственный, а как командующий армией на- разборе боевой операции, но следователь из всего, что говорил Харитонов, удерживал в памяти лишь то, что подтверждало обвинительную версию. И так как сам Харитонов был настроен по отношению к себе критически, он облегчал задачу следователя.
Харитонов говорил, что он плохо знал противника, имея в виду то, что он вовремя не разгадал замысел врага. Он не подчеркивал то, мог ли он это сделать, в его ли это было силах. Следователя не устраивало такое слишком общее признание вины. Он это истолковал так, что Харитонов не уделял внимания разведке.
Харитонов рассказывал, что он в момент наступления неприятеля потерял управление армией — был выведен из строя узел связи. Следователь, переводя это на свой язык, сделал вывод, что Харитонов бросил свои войска и оставил их без руководства.
Харитонов никогда не был под следствием. Он был членом бю- ро горкома партии, ему приходилось участвовать в разборе персональных дел.
Ведение следствия по его делу удивляло и оскорбляло его.
То, что он считал своими недостатками, на языке следователя называлось преступлениями. Это не укладывалось в сознании Харитонова, противоречило его убеждениям, но он был совершенно неискушен в судопроизводстве. Он пытался объяснить это, но лицо следователя оставалось все таким же непроницаемым.
Когда следствие закончилось, следователь неожиданно сказал:
— Эта папка, — указал он на исписанные листы, — дает лишь самое поверхностное, неполное, скажу более, искаженное представление о вашем деле. Как коммунист вы доверия не лишены…
Мне это дали понять в Политуправлении… и я вам советую как коммунист коммунисту… Дайте телеграмму в Ставку, ибо там теперь располагают данными о действительных масштабах нового немецкого наступления. Вина, которую вы на себя берете, выяснится в другом свете. Она не будет обособлена
Следователь собрал листы, сложил их в папку и, пристально взглянув на Харитонова, молча удалился.
Теперь, когда в душе Харитонова уже не оставалось сомнения в том, что надо написать в Ставку, когда окрепло нравственное оправдание такому шагу, текст телеграммы сложился сам собой.
Проводив следователя, Харитонов присел к столу и написал:
"В деле не разобрались прошу разобраться глубже.
Харитонов"
"Но как отправить телеграмму? Начальник связи не отправит ее без визы начальника штаба. А тот не решится дать визу без согласия командующего!"
На помощь явился Шпаго.
— Товарищ генерал! — решительно сказал он. — Дайте мне!
Взяв телеграмму, он отправился к начальнику связи фронта.
В кратких и сильных выражениях описал он душевное состояние Харитонова.
— Он не решается просить вас, не хочет подводить… Но разве он подводит вас, товарищ генерал? Он не жалуется, а просит глубже разобраться в деле. Неужели не отправите?
Начальник связи несколько минут в раздумье глядел на телеграмму.
— Пройдемте вместе к начальнику штаба! — пригласил он.
Когда они вошли в кабинет начальника штаба, там находился Казанский.
— У вас что? Срочное? — спросил начальник штаба, подняв глаза от бумаг, и посмотрел на начальника связи, потом перевел взгляд на Шпаго, как бы желая угадать, какое дело могло их привести к нему.
— Очень срочное! — с чувством сказал Шпаго, выступив вперед.
— А вы кто? — удивился начальник штаба.
— Я адъютант Харитонова!
Казанский мельком взглянул ка вошедших с таким видом, будто говорил: "Меня это не касается, у меня своих дел достаточно".
Начальник связи положил на стол телеграмму. Начальник штаба, пробежав глазами текст, передал листок Казанскому. Тот, быстрым движением руки сбросив и посадиз очки на переносицу, с недовольным видом прочел.
— Я б такую телеграмму не задерживал, — сказал он, — но какие правила существуют на этот счет, вам виднее!
— Смотря как рассматривать, — размышляя вслух, проговорил начальник штаба. — Если это жалоба…
— Не жалоба, а просьба помочь разобраться в очень серьезном деле! сухо сказал Казанский. — Текст телеграммы не оставляет сомнения в том, что именно этим руководствовался генералмайор Харитонов.
— Это, пожалуй, верно. Отправляйте! — согласился начальник штаба.
На другой день прибыл ответ:
"Генерал-майору Харитонову
Доложите о потерях выезжайте распоряжение Ставки".
Снова возник вопрос, как толковать эту телеграмму. Разрешить ли Харитонову отъезд в Ставку после того, как будут отправлены сведения о потерях, или дожидаться новой телеграммы, подтверждающей вызов?
Казанский снова твердо высказал свое мнение:
— Никакого указания на то, что будет вторичный вызов, в телеграмме нет. Задерживать Харитонова мы не имеем права!