Товарищ генерал
Шрифт:
Командующий фронтом согласился с Казанским.
В тот же день машина Харитонова из Шандриголова отправилась в Москву.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Надежда Федоровна Харитонова, вернувшись из эвакуации, жила в Москве, на улицR Полины Осипенко. В штабе МВО к ней отнеслись заботливо. Давнишний сослуживец Харитонова, в ту пору находившийся в Москве, помог ей с пропиской.
Однажды полковник позвонил и сказал, что заедет. Голос у него был странный. Она встревожилась и весь
Полковник приехал. Он был невесел и неразговорчив. Сказал, ч?о уезжает на фронт. Видимо, хотел еще о чем-то заговорить и не наводил слов.
— От мужа есть письма? — неожиданно спросил он.
Надежда Федоровна испуганно на него взглянула.
— Вы что-нибудь знаете?.. Он погиб? — заговорила она, меняясь в лице. Вы с этим пришли?
— Нет, нет, не то! — замялся он.
— Да говорите же!
— Он не командует армией…
— Его сняли? За что? В чем он прозииипгя?
— На войне это может случиться с каждым из нас. Вы только ка пишите ему, что вам" это известно… Не расстраивайте. Дайте собраться с мыслями… Я не сомневаюсь, что он будет оправдан!..
Полковник, простившись, ушел.
С этой минуты сердце Надежды Федоровны переполнилось такой горечью, какую рождает в душе женщины чувство аины перед любимым человеком.
Ее охватило раскаяние.
Она казнила себя за то, что причиняла мужу горе своими бабьими просьбами. Она видела только пврадную сторону его общественного положения и недооценивала всей сложности его ратного труда. Он ей писал об этом. Она не понимала.
Если бы она могла перенестись к нему, быть возле него!
Она металась по комнате, часто подходя к окну, точно призывая его к себе, обдумывая, как добиться приема у кого-либо из самых больших людей з Ставке, чтобы защитить его.
Он в ее представлении был все тем же непоседливым и озорным мальчишкой, каким он был, когда дергал ее за косы и скрывался в толпе школьников, каким он был, когда в первый раз поцеловал ее в школьном коридоре. Его за это исключили из школы. Она тогда защитила его.
Она остановилась, не находя слов, какими бы она могла высказать обуревавшие ее мысли. Гнезду ее грозила беда. Ветер беды бушевал там, где был Федя, а сюда доносился по" а лишь отзвук этого жестокого вихря.
"В чем он мог провиниться?" В Рязани, Орле, Горьком она была в курсе его дел в той мере, в какой это разрешалось, но этого было вполне достаточно, чтобы понимать его.
Теперь он удалился от нее и стал загадочный, окруженный каким-то неясным ореолом из порохового дыма.
Она снова подошла к окну и, безотчетно всматриваясь в снующие машины, неожиданно увидела запыленную черную «эмку», похожую на Федину, и почему-то подумала, что это едет к ней он, ее муж.
Машина замедлила ход, переехала трамвайные пути под прямым углом и направилась к воротам ее дома. Она поспешно выбежала во двор. Из машины вышел ее Федя.
Казалось бы, вот тут-то и надо было им броситься друг к другу, позабыв обо всем, что их окружает, но этого не произошло.
Деловые распоряжения, вопросы, советы, куда поставить машину, куда нести чемоданы, оттеснили на
Мужчины, — поставив чемоданы, стряхивали дорожную пыль с одежды и сапог. Надежда Федоровна побежала к начальнику столовой, захватив с собой эмалированные судки.
После ужина Шпаго и Миша объявили, что подождут Федора Михайловича в машине, так как он им сказал, что сразу поедет в Ставку.
Надежда Федоровна, перемыв посуду на кухне, спустя несколько минут вошла в комнату и участливо посмотрела на мужа.
Федор Михайлович с кем-то разговаривал по телефону.
Она прислушалась к тону его голоса. Когда разговор прекратился, он встал и подошел к ней.
— Ну вот, теперь давай поздороваемся! Здравствуй, жена! — сказал он и трижды поцеловал ее.
— С кем ты разговаривал? Отчего не известил о своем приезде?
— С начальником Генштаба! — ртветил он. — А не известил потому, что телеграмма шла бы дольше, чем я ехал. Понимаешь, — нахмурив брови, тихо сказал он, — я с должности снят… Рассказывать тебе, за что, не стану…
— Ну конечно, Федя! — сказала она. — Если провинился, признай вину и дай слово не допускать таких ошибок. Начальство тебя простит, а если и накажет, то не строго… Ты что собираешься делать теперь?
— Поеду в штаб, буду писать объяснение… Может быть, вернусь поздно…
— Поезжай! — сказала она. — Только обдумай все, не горячись…
Она пристально посмотрела ему в глаза, умоляя его не натворить беды каким-нибудь неловким словом или поступком, потом медленно привлекла к себе его голову и прикоснулась губами к его лбу.
Начальник Генерального штаба принял Харитонова и, не тратя слов на вопросы, которые из вежливости люди задают друг другу, прямо приступил к делу.
— Пройдите в отдельную комнату, сядьте за стол и пишите все, что вы хотите и считаете нужным сказать, пока не пропал заряд.
Харитонов ушел в отведенную ему комнату и до трех часов ночи писал объяснение. Он писал правду, как он ее чувствовал, не скрывая фактов, не выпячивая одних, не затушевывая других, не выставляя виновниками своих подчиненных, как это делают некоторые начальники, беря на себя лишь вину за то, что недоглядели.
Его природный ум, гибкий и смекалистый в бою с врагом, осторожный и сдержанный с посторонними, был прям и не искал лазеек в отношении с людьми, которые, как подсказывало ему внутреннее чутье, должны знать правду, понимать и ценить ее.
Возвратясь домой, Харитонов до рассвета безостановочно говорил жене о своем душевном состоянии, о своем чувстве к ней, о своих чувствах к товарищам. Он сожалел, что не вернется к ним, потому что армия не может оставаться без командующего и там уже другой командующий, да он, возможно, и не будет больше командовать никакой армией, но если его и понизят в должности, то и тогда он не будет лишен главного-возможности сражаться с врагом, любить своих солдат, учить их, передавать им свои знания. И она ведь не перестанет любить его? Она же любила его, когда он был рядовым бойцом Чапаевской дивизии…