Товарищ генерал
Шрифт:
Он вспомнил, как она призналась ему, что полюбила Виктора.
Харитонов был тогда в шутливом настроении приехавшего в отпуск человека, который словно заранее предупреждал: "Я приехал в отпуск не скучать, и я хочу, чтобы всем вам было весело". Он был неистощим на выдумки. С любителями рыбной ловли — рыболов, с охотниками — охотник. Для молодежи он устраивал семейные концерты, танцы, коллективные прогулки. Он принадлежал всем, а не одной Шуре, и это затрудняло сестре разговор с'братом.
Стараясь веселиться, она вдруг задумывалась,
Время от времени Харитонов ловил на себе ее беспокойные взгляды, и наконец, когда они остались одни, она бросилась ему на шею и, не отнимая рук, заглянула в глаза, словно призывала его стать серьезным, словно настраивала его на волну тех чувств и мыслей, которые занимали ее. Она несколько секунд смотрела на него этим своим чистым, требовательным' взглядом. Потом вдруг разжала руки и приникла головой к его груди.
— Федя! — сказала она. — Я полюбила. Завтра я должна дать ответ. Ох! Не знаю! Ничего не знаю. Что из этого всего выйдет!
Харитонов в вопросах любви был малосведущ. Но, как все малосведущие в этих делах люди, он, как ему казалось, знал в них толк. Быть может, он и не ошибался.
Для того чтобы прийти к истине, вовсе не требуется пройти через все заблуждения. Человек, часто меняющий свои привязанности, живет лишь в сфере первых признаков того огромного чувства, которое люди называют любовью. Ему никогда не познать истинного счастья, которое дает жизнь с одной женщиной.
— Шура! Милая сестренка! — ласково сказал тогда Харитонов. — Ну полюбила!.. Ну что ж!.. Ну, видно, пришло время.
Двадцать один год… Постой! Это же и я в те же годы… Ну да!
Видно, уж всем нам, Харитоновым, так на роду написано. — в двадцать один год.
Он потрепал ее кудри, провел рукой по лицу, мокрому от слез.
Глаза их встретились. Взгляд сестры как бы спрашивал: "Ты понимаешь, как это для меня ново и важно? И как будет плохо, если я ошибусь! Ты старший, умный, бывалый!.."
— Да кто же этот молодой человек? — спросил он.
— Я приведу его к тебеЕ — сказала Шура.
— Ладно! Погляжу на него, что за парень. Ты-то сама как чувствуешь?
— По-моему, очень хороший, добрый, простои.
— Смотри, главное — запомни, тебе с ним жизнь прожить.
Прежде всего в мужчине ищи друга'.
— А сам-то ты… — она хотела сказать и не решилась.
Многим матерям и сестрам кажется, что их сыновья и братья несчастливы в семейной жизни. Всякое противоречие в чувствах жены и мужа эта простая любовь склонна преувеличивать. Она видит только одну сторону супружеской любви, другая сторона скрыта от нее.
Истинная любовь не выражается в восторгах и похвалах. Чаще она принимает внешние формы порицания любимого человека, и тот делает ошибку, кто принимает это порицание всерьез.
Шура не была исключением из правила. Жена брата казалась ей слишком гордой
От мыслей о судьбе Шуры Харитонов перешел к мыслям о судьбе сотен тысяч других женщин, чье горе сильнее открывалось ему через страдания его собственной семьи.
"Милая, любимая сестра! — писал он- Вместе с тобой скорблю о смерти Виктора. Клянусь честью нашей рабочей семьи: за Виктора отомстим!
Убедительно прошу тебя: береги себя и сына, вы нужны Родине.
Война-дело лютое. Но мы ясно сознаем: война, которую мы ведем, есть война справедливая. У тебя есть братья. Они не только для «оханья» существуют, а готовы к самой отчаянной схватке за счастье трудового народа.
Гитлеровцы не раз объявляли, что нас нет, но это брехня! Мы существуем и будем существовать, бьем их и будем бить до полного уничтожения.
Я горжусь твоим мужем, моим другом, который погиб, защищая наш красный Ленинград. Я горжусь вами, мои милые сестры, за то, что вы отдаете свои силы, всю энергию на помощь фронту, за то, что вы живете единой мыслью с нами!.."
Окончив письмо, Харитонов надел бурку и, выйдя из хаты, направился на полевую почту. Сдав письмо, он поинтересовался работой почтовой станции. Его внимание привлекло большое число писем, в которых люди запрашивали о судьбе близких. Скромные работники полевой почты с изумительным упорством соединяли разобщенных войной людей.
Во дворе стояли пробитые осколками почтовые автомобили.
Шоферы чинили ходовую часть, на дыры в кузове они не обращали внимания.
Машины надо бы замаскировать получше! — сказал Харитонов. — Надо бы поглубже зарыть…
— Людей нет, товарищ командующий! — ответил начальник полевой почтовой станции. — Нам бы несколько саперов…
— Что ж не обратитесь? Полевой почте не откажем… Письма и газеты нам как хлеб! — с чувством сказал Харитонов.
Он уже собрался уходить, когда во двор вошла Зина. В руках у нее были письмо и маленькая посылочка. Увидев командующего, она смутилась, быстро отвела назад руку. В ее улыбке и в той гибкости, с которой она отвела назад руку, было что-то девичье, игривое.
— Ну, ну, — сказал Харитонов, — понимаю! Кто же этот счастли — вец? Как зовут?
— Зовут, зовут, да и покличут! — лукаво улыбаясь, сказала Зина.
Вот как! — засмеялся Харитонов. — Ну, чего ты там написала?
Расскажи!
— Ну да, так вам и расскажу!.. Зачем это вам?
— Как зачем? — деланно серьезным тоном отвечал Харитонов. Может быть, ты этим своим письмом хорошего бойца расстроишь!
— Ну, если он от моего письма раскиснет, — усмехнулась девушка, — какая ему цена! Он не такой! Скорее меня расстроит.
И уже расстроил, товарищ командующий! — с печалью в голосе сказала она. — Сами посудите: лежит в госпитале. В Ростове. Выздоравливает. Скоро опять на фронт, а мне даже не сообщил. Мне его товарищ написал!