Товарищ генерал

Колосов Марк

— Читал твои корреспонденции в газете. Давай поедем ко мне в полк, не пожалеешь. Ты где обретаешься? Я за тобой заеду.

Дома я застал вернувшуюся из больницы Клашу, молодую женщину, лет двадцати восьми, бесчувственно сидевшую на табурете и не сводившую глаз с крашеного комода, на комоде, прислоненный к вазочке с цветами, стоял портрет сержанта, того самого, что двигался в колонне пополнения рядом с молодым бойцом с пушистыми бровями и рассказывал ему, как в их дивизию приехал Харитонов. Настенька совала в руки

матери какие-то игрушки.

— Мама, ты больше не ходи на базар! Опять заблудишься! — увещевала она.

Старуха Ступышева, стоя в дверях и подперев рукой щеку, словно у нее болели зубы, осуждающе уставилась на невестку.

Оказывается, Клаша объявила о своем решении поступить в зенитчицы. Вот почему она старалась не глядеть на девочку.

— А и то сказать, — деланно равнодушным голосом проговорила старуха, все на воздух пойдем! Так уж пущай!

— Слыхали? — не поворачивая головы, со злой усмешкой сказала Клаша. Как бы не так1

В сенях послышались шаги и добродушный голос Климова.

Клаша встрепенулась, как бы невзначай взглянула в зеркало и принялась за неоконченное шитье.

— Здравствуй, Клаша! — весело сказал в дверях Климов. — Вернулась? Говорят, ты в армию собралась. Так, может, к нам?

— Ваш полк не тот! — стараясь придать лицу и голосу спокойноравнодушное выражение, сказала Клаша. — Вам этого ирода не сбить!

Да что ты! — ласково и удивленно, как разговаривают с детьми, воскликнул Климов. — Еще как сбиваем! И тебя научим!

— Выучите! — улыбнулась Клаша и рассмеялась. Смех у нее был грудной, едва слышный и поэтому особенно чарующий.

— Я за вашим лейтенантом, — сказал Климов. — Как он у вас тут… не балует? — подмигнув мне, спросил Климов.

— Вы скажете! — прыснула Клаша.

— А что? А как же! — удивленно поднял брови Климов. — Что он, по-твоему, человек или противогаз?

Клаша подавила смех и, опустив глаза, проговорила:

— Сидайте, Афанасий Иванович! Я за вами соскучилась. Шутник вы! Право, с вами про все забудешь!

— Неужто про все? — воскликнул Климов.

— Ну вот, как вы мои слова переиначиваете! — строго сказала Клаша.

— Это я так, к слову! — извиняющимся тоном проговорил Климов. — Жинка у меня в тебя! Как только получаю письмо, смотрю, есть ли в конце «целую». Если есть, то все в порядке! Ну, Клаша, поправляйся, а если к нам в полк надумаешь, пудру прихвати — набили Клейсту морду, теперь надо попудрить!

Клаша, пряча улыбку, вышла провожать в наброшенном не плечи вязаном платке.

Шофер завел машину. Климов помог мне взобраться в фанерный кузов и сам влез.

Клаша продолжала неподвижно стоять. Мне показалось, что на душе у нее было такое чувство, будто Климов отлучился ненадолго, вернется и опять будет шутить, и опять будет это светлое и легкое чувство, от которого бежит беда. Она, видимо, еще не разобралась в этом своем

чувстве, но одно ясно ощущала она: общая беда как бы раздвинула перед ней завесу, и она увидела, что очень много хороших мужчин, дотоле ей не ведомых, заодно с ней, чтобы одолеть горе…"

В машине, по бортам которой были прилажены доски, сидели несколько военных. В сизом полумраке ноябрьских сумерек Володя не мог различить их званий и возраста.

На Володю, как показалось ему, никто не обратил внимания.

Только сидевшие с правой стороны немного потеснились.

Машина плавно тронулась, потом несколько минут ее подбрасывало, пока не выехали на шоссе. Постепенно начал разгораться угасший разговор.

Володя старался запечатлеть в памяти не только смысл того, что говорилось, но и окраску слов, и то, что стояло за этими словами: ту необъятную и полную величественной силы жизнь, которую хотелось ему воссоздать в своем будущем произведении.

Володе мешало то, что он одновременно не мог не думать о своих корреспонденциях.

Он искренне завидовал теперь людям, которые не думали о том, как отображать жизнь, а жили ею.

Все ехавшие в машине были участниками партийного актива.

"Не надо упускать то, что я услышу и увижу начиная вот с этой минуты… Можно будет написать очерк "После актива", — решил он. — Люди возвращаются к себе в полк. Делятся своими впечатлениями…"

Но, как он мог заметить, люди, возвращающиеся с актива, говорили не о том, что нужно было для газеты. С точки зрения секретаря редакции, девять десятых надо было зачеркнуть, а та десятая, которая годилась для начала, без этих девяти десятых, не идущих к делу, теряла жизненность.

Володя понял, что люди, возвращающиеся с актива, больше думали о выступлении члена Военного совета, нежели говорили об этом вслух. Чтобы написать о том, что они думали, надо было проникнуть в их мысли. Но об этом можно было только догадываться по отдельным репликам.

— Рисовали на бумаге, позабыли про овраги, а по ним ходить! — прервал молчание Климов. — Как думаешь, комиссар? Это про кого он? К нам вроде не относится. Пожалуй, по тому адресу, где масштаб карты поменьше!..

— Ну ясно! — отозвался комиссар.

— А это про кого? — продолжал Климов. — Посылает командир бойцов на задание. Одному сказал: "Гляди, не выполнишь — голову оторву!" Другому сказал: "Выполнишь-к награде представлю". Пошли бойцы. Не клеится задание. У одного в башке: "голову оторву", у другого: "к награде представлю". Никак не могут сосредоточиться. А третьему командир ничего не сказал, только хорошо объяснил задачу. Боец думал только о ней и выполнил. Это уже о нас. У нас так часто бывает. Особенно в третьем батальоне. Ктото уже успел, видно, поделиться. Не ты ли, комиссар?