Товарищ генерал
Шрифт:
— В госпитале? В Ростове! — задумчиво сказал Харитонов. — Там у меня племянница. Такая же, как ты. Я ее десять лет не видел…
— Ее не Женей зовут?
— Ну да! А ты как угадала?
— Товарищ командующий, я от нее письмо получила. Она в том госпитале дежурит…
— Ну, вот что, — оживился Харитонов, — туда наш наградной отдел едет. Награды вручать. Твоего как фамилия?
— Бойко… летчик…
— Как же, — с гордостью проговорил Харитонов, — подписывал!
Ты можешь съездить к нему… Отпросись… С подругами поговори…
подменят!
На
Заночевав у Жени Харитоновой, Зина несколько часов проговорила с ней.
Утром, когда мать Жени позвала девушек к завтраку, в дверь постучали.
В комнату вошла высокая красивая девушка в сопровождении молодого офицера.
Зина, вся похолодев, с ужасом узнала младшего лейтенанта, который вел колонну пополнения.
"Неужели он? — спрашивала она себя. — И было ли с ним то, что я видела? Как он очутился здесь? Бежал? Но он шел к ним с поднятыми руками? Предатель!" — пронеслось в сознании. Затуманенные гневом, строгие, блестящие глаза ее вонзились в Шикова, прядь волос выбилась на лоб, щеки разгорелись.
Шиков несколько секунд стоял без движения. Он весь будто обмяк. Смутно различал только необыкновенно похорошевшее лицо Зины, испуганно-недоуменное лицо и настороженные глаза Жени.
У него было ощущение, точно он залез в пчелиный улей и разворошил его.
Такой случай с ним произошел в детстве. Разъяренные пчелы облепили его и жалили до тех пор, пока он не прибежал домой.
"Я не хотел умереть в бою. Я думал, что избежал смерти в тот роковой час, когда мне казалось, что все погибли. А вот и не погибли. А я гибну. Что же я такое сделал?.. Ах да, я залез в пчелиный улей. У них есть право жалить меня. Отчего же я не защищаюсь?
Я могу застрелить эту связистку. Что же мешает мне это сделать?
Нет у меня той внутренней силы, какая пылает в лице ее!"
Шиков вдруг почувствовал одно-единственное желание — чтобы скорее все кончилось. Вот сейчас его разоружат и поведут как диверсанта и шпиона. Будут проклинать, бить, топтать!
Тусклое безразличие к жизни, которая ничем не порадовала его за то, что он пренебрег для нее смертью в бою, внезапно охватило Шикова. Чем вознаградила его жизнь за этот поступок? Ничего, кроме пустоты и скуки! Вот если бы такая полюбила!
Только теперь, пронизываемый этим чувством, Шиков постигал значение слов, которые всегда казались ему только словами. В них открывалось нечто такое, чего он раньше не понимал. Слова эти сулили счастье…
"Как рассказать ей это? Да у меня и слов таких нет. И не поверит она мне! — Шиков снова в ужасе представил себе сцену суда, — Нет, нет, мысленно кричал он, — я не шпион! Я вам покажу настоящего шпиона! А меня судите! Пусть меня отправят в штрафную роту. Я заслужу прощение, и, если суждено погибнуть, я отдам жизнь не так позорно, как сейчас!"
В сенях послышались шаги. В дверь постучали. Зина откинула крючок. Вошел комендантский патруль.
"Кто-то уже, видно,
Зина, еще не окончательно справившись с волнением, сказала:
— Я задержала этого человека. Отправьте его со мной в комендатуру. Там я все расскажу!
— Ваши документы! — обратился лейтенант с повязкой на рукаве к Шикову.
Тот достал и протянул удостоверение личности.
Прочитав удостоверение, лейтенант с недоумением посмотрел на Шикова.
— В чем дело, товарищ младший лейтенант? — стараясь придать голосу суровую интонацию, спросил он.
Небрежно-покровительственным тоном, с беспечностью попавшего в скандальную историю гуляки, Шиков махнул рукой, как бы давая понять своим жестом, что это та самая история, в которой каждый может очутиться. Лейтенант должен его по-мужски понять.
Надо как-нибудь угомонить эту взбешенную ревностью бабенку!
— Ваши документы! — строго обратился лейтенант к Зине.
Зина извлекла из нагрудного кармана гимнастерки командировочное предписание. Лейтенант долго его разглядывал. Затем, пристально посмотрев на Зину, снова посмотрел удостоверение и размеренными движениями, словно он совершал священный обряд, сложил удостоверение вчетверо.
— Вы должны были вчера уехать! — сказал он. — Удостоверение просрочено! Пойдемте.
В голосе его, как показалось Зине, прозвучала оскорбительно-насмешливая нота.
— И вы, товарищ младший лейтенант, тоже! — добавил лейтенант Шикову.
Беспредельный страх, сменившийся бурной радостью спасения, и снова страх, но уже с уверенностью, что опять вывезет кривая, — в этой молниеносной смене чувств открылось Шикову какое-то неведомое наслаждение. Смутно ощущал он, что ради других людей он не в состоянии проявлять такую цепкость и такую находчивость, что так удавались ему, когда дело шло о его, Шикова, жизни.
Он ощутил, что страх больше не существует для него как главное препятствие к той жизни, которая не требовала от него никаких нравственных усилий.
Смешными показались Шикову его раскаяние и восхищение внутренней красотой девушки-связистки.
С непринужденным видом обратился он к сопровождавшему их офицеру: не считает ли тот наилучшим доставить их в штаб округа, где служил Шиков?
Лейтенант молча кивнул головой в знак того, что предложение Шикова находит вполне резонным.
Едва Шиков очутился в штабе, он весело поздоровался с дежурным и, перед тем как объясниться со своим начальником, направился в буфет.
В дверях он остановился.
Оттуда доносились два женских голоса. Один принадлежал Кате.
Видимо, сестра уже пришла на службу и все рассказала буфетчице. Та успокаивала:
— Будет тебе вздыхать-то!.. Ну, может, и был грех. Любовь!
Сами лезут, а потом… Терпеть не могу этих скандальных…
Шиков с независимым видом вошел в буфет. Во взгляде сестры, в дрожании ее рук он уловил осуждение. Что касается буфетчицы, то она, как показалось Шикову, смотрела на него с сочувствием.