Томирис
Шрифт:
По обе стороны от Томирис сидели вожди всех двенадцати колен массагетов, по шесть с каждой. "Справа — Скилур, вождь абиев. Беварасо, вождь гузов, а этот, кажется, вождь комаров, э-э-э... имени не помню... Плохо!"— проверил свою память Мард. Ниже вождей сидели старейшины и батыры родов, начальники дружин, тысячники и особо отличившиеся воины. Среди них находился и знакомый послу Бахтияр. Внимательный Мард перехватил два-три взгляда, которыми обменялись царица и Бахтияр, и безошибочно определил отношения между Томирис и главным телохранителем царской особы. С огромным чувством удовлетворения и злорадства подумал он об отсутствующем Рустаме, которого невзлюбил
Но веселость его была недолгой. Придумав, как поставить на место зарвавшихся саков и досадить им, Мард забыл подкре-питься перед пиром. И теперь, видя вокруг себя жующие, чавкающие рты, обоняя запахи пищи, он почувствовал, как под ложечкой у него начало неприяггао посасывать. Это ощущение усиливалось все больше и больше. Настроение его окончательно испортилось. Ему казалось, что пиршеству не будет конца. Изнывая от голода, Мард с ненавистью провожал каждый кусок, исчезающий в ненасытных утробах массагетов.
Не выдержав, он налил в. стоящую перед ним чашу вина и залпом выпил. Вино сразу ударило в; голову. Мард снова наполнил чашу и поднес к губам.
— Пить из черепа врага приятно, не правда ли, посол моего брата?— послышался певучий голос Томирис
Перс поперхнулся. Он толькотеперь разглядел, что держит в руках чашу-череп <Обычая многих кочевых народов. Известно, что печенежский хан пил из черепа киевского князя Святослава>, оправленную листовым золотом. Лицо его побагровело, на глазах выступили слезы. Это развеселило массагетов. Превращение раздражавшего кочевников сваей недоступной чопорностью посла в обыкновенного кашляющего и чихающего человека вызвало взрыв смеха.
Скилур, поймав быстрый взгляд царицы, понятливо кивнул и поднялся с места. Призывая к вниманию, поднял руку. Застолье постененно затихло. Сотворив благодарственную молитву богам, Скилур снова принес жертву — костер весело вспыхнул. Это послужило сигналом к окончанию трапезы, и молодые служители начали обносить пирующих фиалами с хмельным кумысом. Массагеты, громко рыгая, отваливались от дастархана и, благодушно попивая кумыс, поглядывали в сторону старика-слепца. Старик, как заметил Мард, был воздержан в еде, в отличие от других. Тщательно прожевав маленькие кусочки пшеничной лепешки, испеченной в золе, которые были размягчены в чаше с кислым молоком, он быстро насытился и сидел теперь в какой-то полудреме, безучастный ко всему происходящему.
Томирис ласково положила руку на плечо старика, тот вздрогнул, начал шарить руками вокруг себя. Мальчик поспешно подал ему какие-то предметы. Марду они показались двумя луками причудливой формы. "Неужели слепец будет потешать обожравшихся гостей стрельбой?"— подумал изумленный Мард, но, внимательнее приглядевшись, понял, что это музыкальные инструменты.
Старик приладил их и начал водить тетивой о тетиву. Раздались скрипучие, пронзительные звуки. Все обратились во внимание. Старик откашлялся,
Певец внезапно умолк. Полилась мелодия. Заунывная сменялась бурной, плавная — отрывистой, мелодичная — пронзительной. Что-то чарующее и тревожное было в этой музыке, и Мард заслушался. Он любил и понимал искусство. Сам часто выступал, и с успехом, на придворных торжествах и как поэт со своими стихами о древних сказаниях, и как музыкант. Эта дикая мелодия хватала душу. В ней слышался конский топот и ржанье, человеческий стон, лязг мечей, звериный рык, рокот водопада, волчий вой, дождевая дробь, шум ветра... Первозданной силой веяло от этих звуков, словно сама природа изливалась в своей тоске и радости бытия.
Закончив вступление, смежив трепещущие веки, старик застыл в глубоком раздумье — чеканя в уме вдохновенные строфы. Затем коснулся смычком инструмента и, раскачиваясь всем телом, запел сильным, но уже дребезжащим от старости голосом.
Ты родился мужем —
не ребенком,
не лежал в собольих ты пеленках,
ты из чрева вылез
с грозным кличем,
и сказали саки: "Быть величью"
Не сосал грудь суки —
разгрызал зубами,
молоко отдаивал вместе с кровью,
иноземцев видел
только под собой!*
(* Здесь и далее стихи О. Сулейменова из поэмы "Глиняная книга")
Мард насторожился. По эпическому началу он понял, что перед ним не простой сказитель, а хранитель древних преданий героических дел и мудрости кочевников. Таких людей ценили во все времена, относились к ним с любовью и почтением, внимали их советам. Это становилось интересным, и посол напряг все свое внимание, тем более что в устах этих степных дикарей сладкозвучный персидский язык извратился настолько, что истинный арий с трудом понимал их гортанную тарабарщину.
Опытный разведчик, Мард знал, что ни в чем другом так не раскрывается душа народа, как в песнях и сказаниях. И поэтому не было, наверное, у старого певца более внимательного и прилежного слушателя, чем этот чужеземец.
Проницательный перс не ошибся — певец пел о героическом прошлом своего народа, и из туманной дымки восставала быль, причудливо переплетаясь с легендой. С первых же слов Зала стало ясно, что он поет о грандиозном походе саков на полдневные страны под предводительством великого вождя Ишпаки — предка царицы Томирис. Воспевая золотой век саков и прославляя славные деяния предков, сказитель прямо обращался к их потомкам, сидящим перед ним, и призывал быть достойными своих отважных отцов и дедов. Зал сам был участником трагического конца великого похода за золотом в полдневные страны и поэтому даже о начале этого похода он пел как соучастник, со страстью одержимого. Он обращался от имени Ишпаки к сакам, словно от своего:
Ишгузы!
Я поведу вас туда,
где не бывали вы!
Мы пройдем сквозь толпы
народов,
как сквозь лес,
затрещат их кости,
как сухие сучья.
И если прекратится треск,
значит уничтожено
племя наше!
Я введу свое племя,
как пламя в камыш,
города их запляшут
другими огнями,
их дороги,как бабы,
взревут под конями
"Этого и надо было ожидать",—подумал, нахмурившись Мард. А певец, весь охваченный одним порывом, пел уже от первого лица: