Тогда ты молчал
Шрифт:
— Давай сядем, — сказала она и села первой, как бы подавая ему пример.
Он, помедлив, сел на ступеньку рядом с ней.
— Какая еще домработница? — спросила Мона, чувствуя в этот момент, что они на пороге разгадки.
Единственная надежная свидетельница могла бы значительно продвинуть дело.
— Она уже целую вечность работает у Плессенов, — сказал Бауэр, роясь в блокноте.
— Что значит «целую вечность»?
— Не менее десяти лет, она сама уже точно не помнит. Когда убили Самуэля Плессена и Соню Мартинес, она была в отпуске. У своей матери в России, — добавил Бауэр.
— Так, —
Значит, вот почему не был проведен допрос женщины, которая могла рассказать о семье Плессенов больше, чем члены этой самой семьи. Ее просто не было здесь. И естественно, Плессен ничего не сказал о ее существовании — именно тогда, когда они могли еще что-то предотвратить. Можно было бы доставить ее из России самолетом, можно было бы…
Ничего этого не было сделано, потому что Плессен ничего не сказал.
— Что она рассказала? — спросила Мона, чувствуя, что на нее наваливается слабость от злости на Плессена, человека, который сейчас боролся со смертью, чья семья теперь была полностью уничтожена, кто был единственным, способным предотвратить эту трагедию. Она была убеждена: Плессен мог своевременно вмешаться. Ему стоило лишь рассказать всю правду. О сестре, о детстве, о своей работе, клиентах и о результатах психологических исследований. Таким образом они бы, вероятно, вычислили бы его — душевнобольного человека, который смог натворить столько зла, потому что они, по сути, не имели ни малейшего понятия о том, что им двигало и как его можно было остановить.
— Ее зовут как-то вроде Ольга Вирмакова, — сообщил Бауэр.
— Русская?
— Да, из Санкт-Петербурга. Там живет и ее мать. Я думаю, она тут нелегально, то есть только по туристической визе. Поэтому она и не вызвала полицию.
— О’кей. Ну и?
— Я туда случайно зашел. Она… Ну, в общем, она сидела на кровати, словно ей было плохо или что-то вроде этого.
— Где она сейчас? — спросила Мона.
— Один из врачей «скорой помощи» занимается ею.
— Это ты организовал?
— Я, — сказал Бауэр таким тоном, словно не был уверен, правильно ли он поступил. — Ты была наверху с Клеменсом, вот я и подумал…
— Да все в порядке. Ты имеешь право принимать такие решения. А ты с ней до этого…
— Да.
— Что?
— Я говорил с ней. До прихода врача.
Мона посмотрела на него.
— Хорошо, — только и произнесла она. — И что она рассказала?
— Сначала она была, ну… очень взволнована. Но мне удалось успокоить ее. Она довольно хорошо говорит по-немецки.
— Хорошо, Патрик. Так что она сказала?
— Она вчера вечером рано отправилась спать, около девяти. Ее комната с ванной и прочим находится рядом с кухней. Убийца, очевидно, этого не знал, поэтому он и не нашел ее.
— Ну и? Что же произошло?
— Плессен и его жена около десяти часов поужинали и сами убрали со стола.
— Это нормально? Они часто так делали?
— Да. Но Плессену еще раньше кто-то позвонил по телефону, и он выглядел потрясенным, как она сказала. Он сильно побледнел. Однако она не знает, кто звонил, а он ничего ей не сказал.
— Наверное, звонил Бергхаммер, — предположила Мона. — По поводу его сестры.
— Может быть. В любом случае, с ее слов, он был очень бледным. Потом он отправил ее спать. Среди
— Женщина разглядела его лицо? Лицо убийцы?
— Не совсем. Но это был молодой человек, в этом она уверена. Худощавый крепкий молодой человек.
— Цвет волос, рост? Или было слишком темно?
Патрик с сожалением оторвался от своих заметок.
— Нет, было светло. Как она сказала, в доме было чуть ли не праздничное освещение. Но она очень боялась. Она от ужаса толком не рассмотрела его. Худощавый, короткие светлые волосы, и больше она ничего не помнит.
Мона вспомнила соседку Сони Мартинес. Она тоже видела в день убийства мужчину, который стоял перед дверью квартиры Сони. Правда, он был в футболке с капюшоном.
— О’кей, — сказала она. — Дальше.
— Затем она побежала по лестнице вниз, в свою комнату. Закрыла дверь на ключ, молилась и плакала.
— Убийца видел ее?
— Она точно не знает. Кто-то, возможно, преступник, ходил по всему дому. Она слышала, как он ходил, и думала, что он искал ее. Но он не пытался открыть дверь ее комнаты. Может быть, он ее просто не нашел, комната не очень заметна. Дверь узкая, можно подумать, что она ведет в кладовую для продуктов. И потом, она не уверена, что он видел ее.
— Что она делала дальше?
— Просидела остаток ночи на кровати, потому что была сильно напугана.
— У нее в комнате нет телефона?
— Нет.
— Мобильный телефон?
— Говорит, что нет.
— Я ей не верю. У нее он, конечно же, есть, экономка или домработница должна иметь мобильный телефон. Скорее всего, дело обстоит так, как ты сказал: она здесь нелегально, поэтому и не вызвала полицию.
— Может быть, — сказал Патрик.
Его голос звучал увереннее и бодрее, чем прежде, и казалось, что за последние минуты он стал выше ростом.
— Где она сейчас? — спросила Мона.
Ей надо было двигаться, что-то делать, чтобы снять сковывающую усталость.
— Только что была в гостиной с врачом.
— О’кей, я сейчас пойду туда. А ты поставь остальных в известность, что совещание в двенадцать. И Патрик…
— Да?
— Ты молодец. Я надеюсь, что это позволит нам сделать огромный шаг вперед.
— Спасибо, — Бауэр поднялся и, казалось, опять не знал, куда девать свои руки.
Он засунул их в задние карманы джинсов. Выглядело это довольно комично, особенно когда он двигался, и Мона с трудом подавила смех, хотя, конечно, обстановка к этому не располагала, совсем наоборот. Тяжело, словно старуха, она подтянулась к перилам из черного полированного дерева. В голове промелькнула мысль о том, кто же унаследует теперь виллу, если Плессен тоже помрет, и что если бы она была наследницей, то ни за что бы не согласилась сохранить за собой этот дом. «Даже принять в подарок», — подумала она и пошла в гостиную к единственной стоящей свидетельнице, которой располагала особая комиссия «Самуэль».