Тогда ты молчал
Шрифт:
— Значит…
— Сядь сначала сюда, — сказала Мона и силой усадила Бергхаммера на один из мягких кухонных стульев.
Бергхаммер скривился: в кухне неприятно пахло заплесневелым хлебом и разными сортами колбасы, но они ничего не нашли в холодильнике, кроме начатой литровой пачки молока, пары стаканчиков с натуральным йогуртом и нетронутого бутерброда, намазанного маслом и медом. У Хельги Кайзер явно не было аппетита. Наверное, этот запах прижился здесь на протяжении десятков лет и его невозможно было удалить, даже если проветривать комнату целый день.
Мона села за стол напротив Бергхаммера.
— Мартин, — настойчиво
— Ну и? — равнодушно буркнул Бергхаммер.
Мона задала себе вопрос: что это с ним? У него был совершенно незаинтересованный вид. Как будто его ничего не касалось. Зачем же он вообще тогда прилетел вместе с ними в Марбург? Зачем ему нужен был этот стрессовый полет на вертолете среди ночи, во время которого ему еще и стало плохо?
Ему, как начальнику комиссии по расследованию убийств, не было необходимости так напрягать себя. Для таких заданий у него были подчиненные.
Хотя, с другой стороны, это никогда его не удерживало от желания в интересующих его случаях самому быть на месте событий.
— Я не знаю, — сказала Мона. — Мне кажется, что у преступника с ней… какая-то родственная связь. Мне кажется, тут какая-то давняя семейная история.
Бергхаммер смотрел мимо нее. Он сидел на кухонном стуле, засунув руки в карман плаща, как случайный гость, заглянувший на минутку и как раз собиравшийся попрощаться.
— Мартин? — осторожно обратилась к нему Мона, сомневаясь, что он вообще ее слушал.
Бергхаммер слегка вздрогнул, словно был в мыслях где-то далеко. Он зевнул:
— Сделай мне кофе, пожалуйста, — попросил он.
— Что?
— Кофе, — прохрипел он.
Мона смотрела на него, внезапно почувствовав тревогу.
— Что-то не так? — спросила она. — Тебе плохо?
Бергхаммер открыл рот, чтобы ответить. У него на лбу выступил пот, и он расстегнул ворот рубашки. Он страшно побледнел, а вокруг его губ образовалось странное белое кольцо.
— Мартин, что…
Не успела Мона договорить, как Бергхаммер упал со стула, будто какая-то невидимая сила снесла его на пол. Мона вскочила и обежала вокруг стола. Бергхаммер распростерся на полу как мертвый, а возле него лежал опрокинутый стул.
10
После того как приехала «скорая помощь» и санитары забрали Бергхаммера с собой, — он уже снова задышал, после того как Мона сделала ему массаж сердца и искусственное дыхание «рот в нос», но все равно его состояние было неважным, как сказал один из санитаров, — Мона и Фишер остались в кухне одни. Перед ними лежали письма сына Хельги Кайзер, Обыск в доме шел к завершению, полицейские из Марбурга удалились, удалось даже избавиться от несимпатичного обер-комиссара Ферхабера. Труп Хельги Кайзер увезли, и через пару часов он будет лежать у Герцога, на одном из столов для вскрытия. Дом, после того как его покинула армия полицейских, казался одиноким и пустым. За окном рассветало, и миллиард птичек распевал во все горло, радуясь наступающему дню.
— Как насчет завещания Хельги Кайзер? — спросила Мона без особой надежды.
Она уже много часов не спала и не ела, но в данный момент ей это было все равно.
— Ничего не нашли, — ответил Фишер.
Учитывая
— Совсем ничего? Даже написанного от руки?
— Одно только завещание ее мужа. Он оставил ей все. Дом и пятьдесят тысяч марок в банке. Ее завещания нет.
Фишер взял сигарету «Мальборо» и — о, чудо! — протянул Моне свою пачку, она вытащила сигарету, Фишер дал ей прикурить. Она глубоко затянулась и выпустила дым под потолок.
— Это, наверное, означает, что у нее больше никого нет, — сказала она.
— Ты имеешь в виду каких-то наследников?
— Совершенно верно. Сын Хельги Кайзер умер, а с ее внуками она не поддерживала никаких контактов. Я так предполагаю. Иначе она бы оставила какое-нибудь распоряжение. Хоть что-нибудь. Вы тут ничего не находили письменного, где были бы указаны имена… подожди, сейчас скажу… — она заглянула в одно из писем: Ида, Фердинанд, Ханнес или Сузанна Шталлер?
— Нет. Это что, ее внуки?
— Ида и Ханнес Шталлер — внучка и внук. Фердинанд был внуком, но умер в детстве. Так написано в этом письме. Их отец, Франк, был сыном Хельги, и он тоже умер. Их мать, то есть невестку Хельги Кайзер, зовут Сузанна. Понял?
— Да. Ну и что?
— В числе вещей, оставшихся после сына Хельги Кайзер, должно находиться одно письмо. И это письмо мы обязаны заполучить, потому что в нем идет речь о каком-то происшествии. Что-то там случилось. Понимаешь, слова «Тогда ты был(а)…» адресованы тому, кто «тогда» присутствовал при этом. Я предполагаю, что речь идет о Плессене.
— Однако Клеменс говорит…
— Я знаю, что говорит Клеменс. Я ведь тоже не утверждаю, что преступник — не серийный убийца, а у серийных убийц не бывает обычных мотивов, таких как ревность, месть или жадность, они функционируют совсем по-другому. Все это я знаю. Но Клеменс говорил также, что серийные преступники иногда оставляют целые послания, чтобы, так сказать, узаконить для самих себя свою жажду убийства.
— Значит, все эти послания — этакое шоу?
— И да, и нет. Да — потому что для преступника важным является сам факт его деяний. Нет — потому что он для этого… Я имею в виду, что шоу вряд ли требует таких больших усилий. Значит, у него есть мотив, который выходит за рамки обычного серийного преступления. Настоящий мотив, не предлог. Я бы так сказала.
— Но…
— А решение загадки может находиться в письме, которое Хельга Кайзер когда-то написала своему сыну и на которое он ответил. К сожалению, по его ответу ничего невозможно понять. Значит, нам нужно найти это письмо. Письмо Хельги Кайзер своему сыну.
— Понимаю.
— Это значит, что мы должны найти эту женщину и ее детей.
Мона замолчала. Она припомнила свою догадку, и сейчас ей казалось вполне вероятным, что преступник мог быть родственником своей последней жертвы. Может быть, один из внуков? Особо заботливой бабушкой, судя по всему, Хельга Кайзер не была. По словам Фишера, не было никаких доказательств того, что она после смерти сына поддерживала контакты с его женой и детьми. Никаких полученных ею писем, ничего. Придется проверить ее телефонные звонки за последние месяцы, но Мона не верила, что это что-то даст.