Тогда ты молчал
Шрифт:
Нет! Так просто он не умрет!
— Сабина! — услышал он свой голос.
Сейчас он уже звучал громче.
Она повернулась к нему с презрительной улыбкой на лице. В руке у нее была видеокассета, новая на вид, словно на ней ничего не было записано. Надписей на ней тоже не было. Она была похожа на ту, что Давид взял в кабинете у Фабиана.
— Что это? — спросил он, прикидываясь простаком.
— Ты, задница, ведь точно знаешь, что это!
— Не знаю. Без понятия.
— Он хотел, чтобы ты это посмотрел.
— Что? Видео?
Лицо Сабины вдруг сразу стало угрюмым. Она ничего не ответила. Просто стояла посредине подвала, словно не зная,
— Кто он? — настойчиво продолжал спрашивать Давид.
Жажда сменилась страстным желанием не оставаться одному. Только бы не быть одному. Тем более, в темноте.
— Кто он? Что на этой кассете?
Он просто не мог остановиться.
— Тихо!
— Сабина…
Это было ошибкой — назвать ее по имени, а он сделал это уже во второй раз. Это было ошибкой — подчеркивать, что он ее знает, что может выдать ее, — из этого следовало, что он должен умереть, если она не хочет попасть в тюрьму по обвинению в тяжком преступлении. Какова мера наказания за похищение человека? Не менее десяти-пятнадцати лет тюрьмы, насколько он помнил. Потом он вспомнил мертвых полицейских и на секунду закрыл глаза. Похищение. Это преступление, с точки зрения Сабины, уже ничего не значило.
Сабина швырнула ему кассету под ноги. Он непонимающе смотрел на нее.
— Сейчас я смываюсь, — сказала она.
Выражение, которое вообще не подходило робкой плаксивой Сабине, какой он ее знал по занятиям у Плессена.
— Нет! Нет! — тут же закричал Давид и задергался в своих путах. — Не уходи! Останься здесь!
Он снова был маленьким ребенком, которого оставили одного в темной спальне. Он боролся с этим унизительным страхом, но в таком состоянии — связанному, промокшему от пота, измученному — ему просто-уже не удавалось сохранять хладнокровие.
— Мамочка скоро придет, — цепляя рюкзак на плечи, сказала Сабина нараспев издевательским тоном. — Мамочка оставит тебя одного совсем-совсем ненадолго, это я тебе обещаю. Совсем на короткое время. Только чтобы принести кое-что для моего маленького сокровища.
Ее лицо появилось просто над лицом Давида. Она ухмылялась. Ее дыхание отдавало луком. И снова Давида затошнило, но, слава Богу, она не собиралась опять заталкивать ему в рот этот противный кляп.
— Мое маленькое сокровище, — сказала она, и в этот раз ее голос звучал почти нежно. — Приятного отдыха!
Свет погас. Дверь с глухим стуком закрылась на защелку.
20
Поскольку служебная машина Моны стояла в гараже децерната 11, полицейский из охранного отделения предложил подвезти ее в город. Как только Мона заняла место рядом с водителем, она сразу же уснула, прислонив голову к закрытому окну, не обращая внимания на яркое солнце, обещавшее жаркий день. Без пятнадцати двенадцать она проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Она вздрогнула и увидела склоненное над собой встревоженное лицо водителя.
— Вам плохо? — озабоченно спросил он.
Машина уже находилась на стоянке перед зданием децерната, во втором ряду. Мона была заспанной, пропотевшей, и ей казалось, что от нее плохо пахнет. Нет, ей было нехорошо, совсем нехорошо. Во рту чувствовался отвратительный вкус выкуренных сигарет. А когда она в последний раз меняла одежду? Она уже и не помнила.
— Спасибо, все в порядке, — ответила Мона, поспешно открывая дверцу автомобиля.
Шум машин и бензиновая вонь явно не улучшили состояние, но она вышла из машины, потянулась и пожала руку полицейскому, который из вежливости тоже вышел из авто. Когда он снова сел в машину, она помахала
Все, как всегда.
И в этом было что-то успокаивающее.
Прибыл лифт, и Мона зашла в него. У нее было еще десять минут до начала совещания, и она хотела использовать их, чтобы попросить секретаршу Бергхаммера Лючию привезти ей свежие футболку и нижнее белье. Нет, нельзя. Лючия, как и остальные коллеги, не знала, что старая квартира нужна Моне только для маскировки, а на самом деле она живет у Антона. Нельзя, чтобы Лючия увидела квартиру, в которой не было ничего, кроме старой мебели. Ей нужно было как-то достать свежую одежду. Неподалеку хватало магазинов, где продавались джинсы и футболки, и за десять-двадцать евро можно было купить любую. Мона вздрогнула, когда лифт резко остановился на четвертом этаже. Она задремала стоя. Зевая, она оттолкнулась от стенки и нажала на дверь лифта. Взгляд ее усталых глаз остановился на висевшем на окрашенной зеленой краской стене коридора плакате с надписью: «Нет — власти наркотиков!», на котором в черно-белом цвете была изображена девушка меланхоличного вида. Плакат так долго висел на этом месте, что у него уже совершенно выцвели края.
«Когда не бываешь здесь долго, замечаешь, как тут все ужасно выглядит», — подумала Мона, упустив из внимания тот факт, что не далее как вчера она провела в децернате целый день, то есть длительное отсутствие исключалось. Но за последнюю ночь и это ужасное утро произошло так много всего, что ей казалось, будто прошла целая вечность. Она зашла к Лючии и дала ей задание купить футболку и белье, придумав неубедительную отговорку, что дома ужасный беспорядок и она не может никому позволить видеть это. Лючия посмотрела на нее странным взглядом, затем передернула плечами, взяла деньги и свою большую сумку и сразу же отправилась в магазин. Мона пошла к себе в кабинет, чтобы найти хотя бы свежий носовой платок. Нашла один, почти чистый, и умылась над умывальником, используя найденный обмылок. Вода, на счастье, была ледяной, несмотря на жару. Она подставила лицо под струю воды и держала его так, пока более-менее взбодрилась. Затем позвонила Антону.
— Ты когда появишься домой? — это был его первый вопрос.
— Не знаю. Мы как раз в работе.
— В работе? Ты уже почти две недели в работе!
— Да. Извини. Как дела у Лукаса?
— А кто это — Лукас? Я никакого Лукаса не знаю.
— Очень смешно. Он в школе?
— Нет, я послал его в бар за пивом.
— Антон, ну не злись. Я должна довести дело до конца.
— Ты вообще дома не бываешь.
— Это — моя работа. Как только у тебя будет престижная работа, я уволюсь. Тогда я всегда буду дома.
— Прекрати свои глупости.
Но она слышала, что он ухмылялся, и облегченно вздохнула Только сражений на домашнем фронте ей еще не хватало.
— Пока, — сухо сказала она и, чтобы он не успел опомниться, положила трубку.
Какую-то минуту она посидела за своим столом, запустив руки в свои мокрые волосы и прокручивая привычную карусель своих мыслей. Антон в качестве спутника жизни далек от совершенства, зато он неплохой отец. Она знала, что на него можно положиться. И она знала, что это гораздо важнее, чем многие достоинства других мужчин, имевших вполне респектабельную работу. В конце концов, самое главное — это то, что у них был общий сын.