Тогда ты молчал
Шрифт:
— Что?
— Я не могу дозвониться до него со вчерашнего дня.
— Что это значит?
— Ты слышал, что я сказала. Если он участвовал в семинаре каждый день, с утра до вечера, то, по крайней мере, относительно убийства Хельги Кайзер у него есть алиби. Есть оно у него?
— Почему ты мне ничего не сказала? Перед допросом этих людей? Ты меня так подставила!
— Не начинай снова, все это глупости, Ганс. Я имею право поступать так, как считаю нужным, даже если ты не дашь мне разрешения. Ясно?
— Мона…
— Был ли Герулайтис тут вчера, то есть на момент убийства Хельги Кайзер, или нет?
Фишер опустил голову. Он слишком устал, чтобы
— Он был здесь, — наконец ответил он. — Все время. Вчера все были здесь, за исключением этого Гельмута Швакке. И этой, Сабины Фрост, которая смылась в обед.
— И все же, — сказала Мона, — что-то тут не так. Я не могу дозвониться до Герулайтиса со вчерашнего утра. Мобильный телефон недоступен, на городском телефоне все время только автоответчик. Его жены тоже, кажется, нет дома. Чего-то я не понимаю.
— Может, с ним что-то случилось.
— Так или иначе, — решила Мона, — я объявляю его в розыск.
18
После своего первого убийства мальчик сделал перерыв на несколько месяцев. Не потому, что его мучила совесть, — за прошедшее время он уже понял, что его призванием было убивать, и он просто запретил себе задумываться над этим фактом, — а потому, что удовлетворение от содеянного было настолько глубоким, что сохранилось гораздо дольше, чем это происходило после его детских игр с животными.
Наступило лето, и он чувствовал себя довольно беззаботно, учитывая сложившиеся обстоятельства. Он, к своему удивлению, сблизился с некоторыми своими школьными знакомыми. Среди них была девочка — не Бена, — которая проявляла к нему повышенный интерес. Он не считал ее особо привлекательной, но и не отталкивающей — она казалась ему достаточно симпатичной, чтобы принять ее в их компанию, состоявшую из еще двух девочек и двух мальчиков его возраста. Они назвали себя «шайкой шестерых» и занимались обычными вещами: плавали ночью, курили, напивались, целовались взасос. Мальчику не то чтобы действительно нравились эти занятия, но раз уж такой была цена общения, то он согласен был ее платить. Девочка — ее звали Ренатой, — казалось, была довольно опытной в сексуальном плане. Она часто рассказывала о своих приключениях с пожилыми мужчинами и о навыках, которые якобы приобрела благодаря опытным любовникам. При обсуждении таких тем, мальчик понимал, в чем было дело, и для вида поддакивал, причем шутливо преувеличивал ее привлекательность. Это на некоторое время хорошо помогало ему скрывать отсутствие вожделения к ней.
— Ты, конечно, заполучишь каждого, кого захочешь, — шептал он ей при свете костра, в то время как остальные две пары уже резво занимались любовью. Он немного выпил, это было приятно, и он чувствовал себя расслабленным.
— Можешь мне верить, — прошептала она в ответ.
— Покажи мне, что ты умеешь.
Рената с готовностью нагнулась, схватила его за плавки, не позволяя ввести себя в заблуждение расслабленным состоянием их содержимого, сняла плавки и начала гладить его член. Мальчик лег на спину и стал смотреть на звездное небо. Ночь была теплой, и его мысли блуждали далеко от этого места, он забыл о Ренате — и вот его член уже отвердел. К счастью, Рената не требовала, чтобы он трогал ее — иначе его эрекция моментально исчезла бы, — а действительно старалась изо всех сил, демонстрируя, какими эротическими способностями она обладает.
И действительно, пока он не думал о Ренате, он мог наслаждаться тем, что она с ним делала. Его член становился все
И сразу после этого его затошнило. Он поспешно вскочил, снова надел плавки и побежал к озеру, где его вырвало. Рената стояла позади него, нежно и заботливо похлопывая его по спине, и не замечала, что ее прикосновения вызывали у него новые приступы рвоты. Мальчик не решился сказать ей об этом, просто промолчал. Он знал, что нужно взять себя в руки, иначе он потеряет не только Ренату, но и остальных. На протяжении этих недель он привык к обществу настолько, что вдруг ему разонравилось одиночество. Он не смог бы объяснить, почему ему нравилось находиться вместе со своими одногодками, которые, очевидно, признавали его.
Факт оставался фактом — он не хотел отказываться от их общества. Во всяком случае, пока. Но это означало и другое: ему надо было каким-то образом находить общий язык с Ренатой. Она ни в коем случае не должна понять, что ему не нравится прикасаться к ней, тем более — он внутренне содрогнулся — переспать с ней, как это делала Бена со своим приятелем.
Когда ему стало лучше, он нежно поцеловал ее в губы и поблагодарил ее глубоким взглядом, и это пока ее удовлетворило.
— Извини, — прошептал он.
— Ничего. Тебе уже лучше?
— Да, спасибо.
Остальные парочки ничего не заметили из их интермеццо, настолько они были заняты друг другом. Мальчик смотрел на них сверху вниз. На человека не из их мира, каким он был, вид переплетенных тел действовал не возбуждающе, а отталкивающе. Мальчик взял Ренату за руку, и они совершили романтичную прогулку по берегу озера. Через час, где-то в четыре утра, он попрощался с ней, нежно обняв ее.
— Ты — особенная, — прошептал он ей на ухо, и эти слова подействовали так, как он и предполагал.
— Спасибо, Ханнес, — прошептала Рената и прижалась губами к его губам.
Ханнес с отвращением открыл рот и позволил ее языку играть в своем рту, потому что знал, что так нужно, чтобы она и дальше хорошо относилась к нему. И что значительно важнее, чтобы казаться ей и другим нормальным человеком.
НОРМАЛЬНЫЙ. Какое абсурдное слово.
19
Давид просыпался, снова засыпал, видел дикие страшные сны и окончательно проснулся оттого, что услышал шорох. Настоящий шорох, а не отзвук своих бредовых видений. Он раскрыл глаза и уставился в темноту. Кто-то спускался по лестнице вниз, судя по звуку. Лестница была из камня или бетона, потому что не было слышно скрипа, а лишь глухое «топ-топ-топ-топ». Судя по всему, на спускавшемся была обувь на мягкой подошве. На резиновой подошве. Кроссовки или кеды. Резиновая подошва. Кроссовки.
Давид уцепился за эти понятия, которые, казалось, служили ему опорой в этом шатком мире, в котором так внезапно исчезло все, что создавало ощущение безопасности, словно его никогда и не существовало. И вдруг это состояние показалось ему само собой разумеющимся, словно он десятилетиями жил в иллюзии и только сейчас столкнулся с действительностью. Действительность же была таковой, что в любой момент могло случиться все, что угодно. Самое лучшее и самое плохое. Самое лучшее и самое плохое.