Тишина
Шрифт:
Когда муж читал эту тираду, я наблюдала все его чувства, написанные на лице, как в раскрытой книге: расстройство, злость на тех людей, что пришли в нашу хату, и уныние от моих последних фраз. Я никогда бы такого не сказала, не будь я так зла на всё сущее из-за того, что он оказалось не таким, каким я его себе представляла. Когда муж закончил лицо его, потеряло всякое выражение, казалось, что это лик каменной статуи.
— Да, наверное, ты права. Мне не стоило создавать с тобой ячейку, — в его речи звучал металл, — я очень виноват, что испортил твою жизнь и не могу всё вернуть обратно. И, чёрт возьми, я даже не разумею, как её чуть-чуть исправить.
Злость, выплеснутая на бумаге, отступала. Я вдруг осознала, ЧТО я ему сказала. Каково это услышать от любимого человека слова: «Зачем ты появился в моей судьбе?». Я написала следующую записку и протянула ему.
— Даже если бы ты
Он поднял глаза от моей записки, боже, что это были за глаза! Я никогда не замечала столько эмоций в них. Там была и радость, и боль, и надежда, и тоска — в них была бескрайная вселенная и все эмоции, которые только можно найти на планете. Мы несколько минут смотрели друг на друга, а затем он сгрёб меня в объятья и прижал к себе. Сколько мы так сидели? Мне было хорошо и уютно в его объятьях, я чувствовала, что весь мир где-то там, далеко, есть я и он, а если, не дай бог, что-то или кто-то попытается меня обидеть, Герман защитит меня. Когда он, наконец, ослабил руки, сжимавшие меня, я почувствовала какую-то пустоту.
— На многие вопросы я нашла ответы, но многие для меня до сих пор тайна, — написала лукаво, глянув на него.
— Спрашивай.
— Откуда ты узнал, что я пою по ночам?
Супруг удивленно уставился сначала на листок, а затем на меня:
— С чего ты решила, что я это знаю?
— А ты не знаешь?
— Ну, знаю…
— Я узнала это от Эрика, того мальчика, который приносил тебе обезболивающие. Ты не ответил.
— Ты его встречала? — я грустно кивнула, но любимый, похоже, не смог верно интерпретировать выражение моего лица, — где? Как он?
— Я встретила его в детском поселении. А сейчас он где-то в том Лагере, из которого нас спасли. Я говорю где-то, потому что мне не известно, что произошло после того как мы похоронили его на свалке тел…
— Он умер…
— Да, он умер, потому что пошел со мной… я никогда себе этого не прощу… разумом я понимаю, что без меня он бы не дошел и туда, и, возможно, его не стало бы в первом же городе где мы были, но в душе всё равно виню себя…
Муж сидел, понурив голову и гладил меня по спине, через некоторое время он заговорил:
— Тебя с детства знало всё село. Ещё когда я первый раз услышал твоё пение, я сказал матери, что создам ячейку с тобой. Сколько мне тогда было? Лет пять, наверное. Мы росли, и я наблюдал, какая ты становилась красавица и умница. Я всегда посматривал на тебя. А когда мне было пятнадцать лет, как-то ночью я пришел к вашей избе, задумав найти твоё окно и заглянуть в него. Каюсь, цели у меня были совершенно нескромные, я жаждал увидеть какая она, девушка, завладевшая моим разумом и сердцем… — мои щёки залила краска, я не в силах была поднять взгляд от земли, когда представила, как он подсматривает за мной и что он при этом думал, у меня-то были весьма конкретные мысли, когда я, в этом возрасте, искоса поглядывала на него, — и вот, стою я, в кустах, у вашего забора, жду, когда потухнет огонь на крыльце, чтобы можно было незаметно пересечь двор. Вышла твоя тётушка, потушила свет, но тут по улице пошла гуляющая молодёжь, я продолжил сидеть в засаде. Наконец, всё стихло, и я, прокравшись через палисадник, принялся заглядывать за ставни, где-то подтягивался, опираясь о подоконник раскрытого окна, где-то влезал на лавку или поленницу. Я обошел всё здание, но понять какая из комнат твоя не смог, в тот вечер было облачно и света не хватало. Я уже собирался идти домой, когда дверь на крыльце тихонько приоткрылась и выбежала ты, босая, в одной тоненькой ночнушке. Я замер, прижавшись к стене дома, и не мог оторвать глаз. Ты, тем временем, вскочила на пень, подняла лицо к мерцающим в темноте неба звёздам и запела, я был готов поклясться, что слышал, музыку, хотя прошло уже несколько лет, как ты потеряла голос. Наверное, просто вспомнились ваши концерты из детства. Ты застыла, вытянувшись, как струна, смежив веки — прекраснее зрелища я не встречал. Потом я частенько прибегал к вам и смотрел, как ты пела.
— А окно-то нашел? — написала я дрожащими пальцами.
— Нет, — он усмехнулся, — да и не надо было мне уже. Не в твоих возможностях вообразить, сколько всего было в том, какая
— А почему ты так отреагировал, когда я захотела завести детей?
— Наверное, я выжил из ума, но я считаю, дети должны появляться лишь у тех людей, чьи чувства взаимны. Почему я не хотел выращенных малышей, теперь ты в курсе. А рождённые… видишь ли, зачатие ребёнка — это продолжение любви. Полагаю, ты осведомлена, как это происходит? — я отрицательно покачала головой, тут уж пришла пора краснеть любимому, — ну… в общем… давай это как-нибудь в другой раз обсудим. Я ведь тогда запрещал тебе делать прививку, потому что надеялся, что когда-нибудь ты что-то почувствуешь ко мне. Тебе же известно, что прививки лишают возможности деторождения. Я грезил, чтобы у нас была доченька, но я мечтал, что ты захочешь не просто набор хромосом, а ребёнка именно от меня. Я не раз представлял, какая она будет: маленькая, с льняными кудрявыми волосами и курносым носиком, похожая на тебя и на меня…Хоуп…
— Хоуп?
— Да. Мне нравится это имя, оно означает «надежда»
— Мою сестру завали Фелисидат Любовь Хоуп
— Надо же, все её называли Филькой. Даже не представлял, что у неё такое сложное имя — я улыбнулась, вспоминая сестрёнку, да я бы тоже хотела назвать нашу дочь Хоуп.
Мы не один час сидели на бревне. Муж расспрашивал меня, как я попала в Лагерь, я рассказывала, без подробностей, но сказать ведь быстрее чем написать. Мы не обратили внимания, как начали спускаться ранние весенние сумерки, а чистые листы в блокноте закончились. Когда я это поняла, засуетилась, ведь обед был не приготовлен и Кара с Риши, наверное, голодали, но супруг только теснее прижал меня к себе.
Уткнувшись носом в его куртку, я вдыхала лакомый аромат, в нём было много всего намешано: запах листвы и прелых опилок, костра и пороха, медикаментов и мыла, а ещё от него пахло мужчиной, и слаще этого духа я для себя представить не могла. Когда-то давно я спросила у мамы, как она целует мои грязные ножки, ведь это противно, а она сказала, что родные люди пахнут вкуснее всего, даже амбре пота не отталкивает, а наоборот притягивает, теперь я постигла, что она имела в виду. Запах моего любимого мужчины, будоражил меня, заполняя мой разум воспоминаниями, какая на ощупь у него кожа и как сбивается его дыхание от моих прикосновений. Меня кидало в жар от этих мыслей, пришлось даже отодвинуться, чтобы успокоиться. Вскинув голову, я увидела очи супруга. Ох! Лучше бы я этого не делала, они из голубых превратились в две ярко-синие, горящие звезды. В них пылало незнакомое, но так отчаянно влекущее к себе пламя, застилая собой тот нежный взгляд, который был до этого. Его лицо оказалось совсем рядом с моим и продолжало приближаться, хотя я не заметила, чтобы я или он двигались. Мы, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза, я чувствовала его жаркое дыхание на своей щеке. Когда наши уста соприкоснулись, по спине пробежала дрожь. Слаще его губ, в моей жизни не было ничего, никакой мёд ни сравнился бы с этой сладостью. Они влекли к себе, манили и не отпускали. Хотелось вечно касаться их языком, впиваться в них и нежно целовать. Мир вокруг меня закружился, и я, плотнее зажмурившись, отдалась этим будоражащим и манящим ощущениям. Казалось, минуты застыли, остановив свой бег. Было ощущение, что нет ничего, есть только его рот и мой и больше ничегошеньки. Но так было только по началу, затем я осознала, что есть не только наши уста, но и мы все, целиком. Огонь заполнил моё тело, оно горело, и я не знала от чего. Мне хотелось схватить любимого, схватить и тискать, рвать, мять, поглотить, чтобы не осталось «он» и «я», а, чтобы было одно большое, горячее, пульсирующее «мы». От этого желания я задыхалась, казалось ещё чуть-чуть и я сойду с ума. Я не осознавала, чего же я так хочу, нет, не хочу, а жажду, это неведомое «что-то» было необходимо мне как кислород, как сама жизнь. Измученный мозг пытался предложить мне что-то, что было знакомо, но это было всё не то. Меня пугало и одновременно очаровывало это странное желание. Собрав остатки самообладания, я оторвалась от его губ, судорожно хватая ртом воздух, перед взором был бурый туман.
Когда я смогла нормально соображать, то обнаружила свои ладони на груди мужа, пальцы судорожно сжимали ткань рубашки, его руки обнимали меня: одна лежала на спине, слегка давя на неё, чтобы мне не удалось сильно отодвинуться, другая, пробравшись под мою кофту, покоилась на груди, отчего кожа, которой он касался, пылала огнём. Вокруг было уже темно, но даже в сгустившихся сумерках я видела, как он загоняет куда-то вглубь себя этот сумасшедший огонь, который пожирал нас, сводя с ума. Через несколько минут наше оголтелое сердцебиение успокоилось, а радужка Германа снова стала голубой.