Тишина
Шрифт:
— У тебя необыкновенные глаза, — его голос был хриплый, надтреснутый. Он прокашлялся и продолжал, — я никогда не думал, что они могут сначала быть как изумруды, а потом сменить цвет на шоколадный, — я ничего не смогла ответить, было слишком темно, и бумага кончилась, так что писать я могла разве, что на своём предплечье.
Как-будто, только сообразив где лежат его ладони, муж неуклюже, но быстро взялся их вытаскивать из-под моей рубашки. Мне показалось, что щёки его запылали, и он усердно принялся рассматривать ствол рядом стоящего дерева. Надо было идти назад, но так не хотелось, чтобы закончился этот счастливый день, полный эмоций, чувств и чего-то нового, незнакомого, того, что хотела познать
53
Зря я опасалась, что друзья будут голодать без моей суеты на кухне, когда мы спустились в землянку, там царил аромат свежеприготовленной пищи, такой аппетитный, что рот тут же наполнила слюна. В углу дивана притулили кастрюльку, бережно укутанную одеялом, судя по благоуханию, там были тушеные овощи, на нашем импровизированном столике стояла большая миска с салатом, а на кухонном столе тарелка с пирогом. Герман жадно потянул носом:
— Неужели?
— Да, брат, это малина, — засиял врач, — я еле выпросил у старухи Анжелы банку с малиновым вареньем. Ох! Знал бы ты, что мне пришлось ей посулить! Чуть ли не себя, — он хохотнул, — но обошлось малой кровью. За это она стребовала с меня, все дрова на зиму, что ей надо будет заготовить. Так что у тебя будет весёлая осень, — и он подмигнул мне.
Да, на столешнице расположился, как и полагалось коронному блюду, большой пирог с малиной, через широкую решеточку полосок из румяного теста была видна сочная и лакомая начинка. Я сама с удовольствием бы отведала его, но мне вдруг сделалось так обидно. Сейчас любимый будет, есть пирог Кары, и нахваливать его. Зачем она его сделала? Почему не оставила эту банку до моего прихода? Наверное, её попросил медик, но легче от этого не становилось. Сама подруга стояла у раковины и домывала посуду, скопившуюся после приготовления блюд.
Ужин был великолепен, мужчины не замолкая хвалили новую кулинарку, как, оказывается, легко меня было заменить: землянка блестела чистотой, вкуснейшие блюда были готовы и совсем неважно, чем я занималась весь день. Вот и думай после этого, зачем я тут нужна. Счастливое настроение этого дня сменилось унынием. А вдруг супруг соблазнится талантами Кары, и я буду ему не нужна? От меня толку то чуть, в детстве хоть песни были, а сейчас только и умею, что дом прибирать, да еду готовить и то посредственно, таких вон, пруд пруди. Я сердито уткнулась в свою тарелку.
После трапезы мы с Карой уже вдвоём взялись убирать и мыть посуду:
— Тебе не понравилось? Было не вкусно? — я отрицательно помотала головой, — что-то случилось? Герман тебе что-то сказал? Почему ты такая? — подруга выглядела грустной и обеспокоенной, это была разительная перемена, ведь когда мы кушали она сияла словно начищенный пятак, слушая комплименты друзей, — Ася, что с тобой? — я махнула рукой, мол, ерунда, но подруга не унималась, — я что-то не так сделала? Не молчи же! — в сердцах воскликнула она, эти последние слова заставили меня улыбнуться, — ну, я не это имела ввиду, — смущенно принялась оправдываться девушка. Я вытерла мокрую ладонь полотенцем, погладила её по спине и ободряюще подмигнула. Нельзя показывать, что я расстроилась, она и так в последнее время не находит себе применения. Человек вон с жизнью собрался прощаться, а я обижаюсь на то, что мне не дали выглядеть самой лучшей.
На следующее утро врач не ушел как обычно в лечебницу, а задумчиво сидел на диване пока мы с Карой прибирали после завтрака. Герман куда-то убежал, но скоро вернулся с кипой листков, сшитых толстенькой бумажной верёвочкой, правильно, ведь я вчера осталась без средств общения. Он всунул мне их глядя в пол с суровым выражением моськи и уселся рядом с врачом:
— О чём ты думаешь?
— Надо их показать Тэкэо.
— Думаешь?
— Бывает. Или полагаешь, что
— А ты не можешь как-нибудь подтасовать результаты.
— Здрасти-приехали! Общество всех обманывает, и мы давайте будем!
— Риши! Ну, ты педант! Кару же выгонят!
— Без тебя знаю!
Мужчины разгорячились, споря, они кричали друг на друга и размахивали руками, мы же тихо стояли возле раковин. Да и как тут влезешь, когда не в курсе, ни правил, ни порядков.
— Твою ж мать, Риши! Ты понимаешь, чем это всё кончится? — орал Герман, вскочив и начав ходить перед диваном.
— Ты мою маму не трогай. Понимаю и получше тебя, — ехидно скорчил рожицу друг, — небось, думаешь, что выставят девушку, да и всё? Щаз! Вот эта, — он указал в мою сторону, — пойдёт с вот этой, — палец переместился на мулатку. Ты потащишься с ними, но мы ж герои! Мы не бросим повстанцев без помощи! Вот и будешь, как дома у себя, искать для них полезное, а когда сюда придёт Общество, а оно придёт, не сомневайся! Я за ваши жизни, гроша, ломанного не дам! Потому что дураку ясно, что жить вы будете где-то недалеко, для удобства так сказать, и вас сметут первыми, на подходе к поселению. И как ты выкрутишься? Мышц-то ты конечно отрастил! Кто ж спорит! Но против пятерых, у тебя слабые шансы, против десятерых их почти нет, а против двадцати… да ты труп через секунду! Так что не надо мне тут рассказывать! От правильности решения зависит не одна жизнь, а три как минимум, а то и больше, — Риши устало потёр лоб.
Герман остановился и шокировано смотрел на друга, когда тот выдавал свою тираду, Риши же говоря, выплёвывал слова злобно и едко, стараясь уязвить ими каждого, но больше всех себя.
— Ну и какие идеи? — любимый сунул ладони в карманы и стал покачиваться с пятки на мысок, его лицо не выражало не единой эмоции.
— Да никаких! Я думаю! Может, стоит сразу сказать, что Кара выращенная, но допустим, Ася просто не может без её помощи с кем-то общаться? Чёрт! Чёрт! Чёрт! Это всё ерунда, Кара не знает язык глухонемых, а нас быстро раскусят, увидев, как Ася пишет записки! Вместо того чтобы злить меня, сам бы что-нибудь предложил бы, — Риши уткнулся лицом в ладони и замолчал.
— А может я просто не буду выходить? — подала голос Кара, — что я там забыла?
— Ага, — не отрывая рук от лица, устало ответил врач, — а когда мы уйдём на очередное задание, сдохнешь с голоду.
— Но ведь Ася то не уйдёт…
— Ты это с чего решила? Пойми, у повстанцев нет домохозяек, которые сидят и ничего не делают. Тот, кто остаётся просто отдыхает от предыдущего задания или залечивает раны, или обслуживает этих товарищей. Она на секундочку немая! Помощник из неё хреновый! А когда нападает Общество, то тут уж и вовсе, знаешь ли, праздных нет. У нас не воюют только дети, — Риши, наконец, открыл лицо и тяжело вздохнул, — а детство у них заканчивается ох как рано. С семи лет уже помощники на кухне там, или в лечебнице, так что и без Аси подручных хватает. А как детки смогут, оружие держать, сами рвутся в бой. Для них война — это нормальная жизнь, они в ней выросли и другой не ведают. А те дети, что мы забираем из Лагерей, уже обозлены до предела, от всей той боли, что они натерпелись, эти и без оружия готовы глотки рвать Обществу. Ладно, — он хлопнул ладонями по коленям и встал, — пойду я в лечебницу, раз всё равно ничего не придумывается. Какой толк голову ломать? А ты поломай, — ткнув пальцем в грудь Герману, врач развернулся и начал подниматься по лестнице, — тебе всё равно кроме тренировок делать нечего, — бросил он, уже выходя из землянки.