Тейа
Шрифт:
– Предатель!
– взвизгнул Бобби.
– Расстрелять!
– он повернулся к начальнику штаба.
– Арестовать и расстрелять, чтобы другим неповадно было!
Начальник штаба снова почесал затылок, грустно посмотрел на стол - мухи безнаказанно садились на еду, с такой любовью и вниманием приготовленную к приезду дорогих гостей. Видимо, прием сорвался.
– Арестовать - арестуем, а расстрелять не можем.
– Почему?
– По уставу не положено. Расстрел допустим только в военное время.
– Болван, военное время уже наступило!
– Только завтра в 6.00.
Президент осмотрел свой штаб, поправил галстук и уже спокойным голосом на их
– Завтра в 6.00 вы получите мой приказ, и с Богом. Родина ждет вашего подвига.
– Слушаюсь, господин генералиссимус… простите… верховный главнокомандующий, - произнес начальник штаба и вытянулся по струнке, отдавая честь. Встреча была окончена и эти двое вернулись в вертолет.
Они снова поднялись в воздух, и Вудли посмотрел на Бобби. Сначала тот был взбешен и еще не отошел от убожества своих армейских начальников. Потом, вспомнив что-то, озорно оглянулся в сторону границы и захохотал. Он смеялся долго и без остановки, вспоминая свою оплошность. Смеялся, как нашкодивший ученик, забывший урок, но вышедший из положения. Хохотал над ними, над собой, этой страной и искренне получал удовольствие. Он играл в президента, шел по краю и получал ни с чем несравнимое наслаждение. И теперь просто гомерически хохотал, используя каждое мгновение полета в своей должности, которая дается лишь единицам на этой планете. А он и был тем самым избранным счастливцем, поэтому и ликовал напоследок...
– 16 -
Снова президентский дворец. Бобби пил вино и не пьянел. Его глаза наливались каким-то дьявольским блеском. Иногда, вспоминая свой конфуз перед армией, он всхлипывал и начинал смеяться. Наконец, Вудли решил, что пора заканчивать.
– Бобби, - сказал он, - ты отменишь приказ, и никакого наступления не будет.
Бобби как-то сжался от этих слов и жалобно посмотрел на Вудли. Это был взгляд ребенка, у которого отобрали любимую игрушку. Дикое, звериное сожаление, как у той собаки, которой показали кость, дали ее понюхать, а потом забрали.
– Почему?... Вудли, почему?
– Это приказ, - спокойно ответил Вудли.
– Нет… Невозможно…
Вудли посмотрел на этого человека, и ему на мгновение стало жалко его. Он решил потратить на него еще несколько минут своего времени. Когда-то это был гениально отработанный план, его детище, и в глубине души он гордился им. Тогда, четыре года назад, никто не знал и поверить не мог, что через несколько месяцев в этой стране будет избран такой президент. Без гражданства, без имени, как говорится, без прописки. Человек ниоткуда. Но изящная операция - всего несколько миллионов заморских денег - и целый народ отдает свои голоса за него. За Вудли, черт возьми! Если бы он тогда перепутал их имена так же, как этот человек сегодня языки, любой человек, любой Бобби или Вудли мог стать президентом целой страны... Бобби был его детищем. Тогда Вудли доказал себе и остальным, на что способен простой разведчик и после блестящего восхождения этого придурка он стал лучшим, стал главным специалистом "организации". И теперь ему было его жалко…
– Снова жалко, - подумал он. – Старею, пора на покой.
И все же он попытался - вылил остатки вина из бокала Бобби на пол и, сев напротив, заговорил:
– Бобби, не будь придурком, - начал он, - мы тебя пока не увольняем, но ты должен выполнить приказ.
– Нет!
– Бобби подскочил, как будто вывернулся из цепкого захвата разведчика.
– Нет! Машина уже запущена! ... Ты не понимаешь… Пусть я здесь чужой и родина моя
Он говорил, как искуситель, как дьявол. И если бы перед ним был кто-то другой, легко смог бы его убедить...
– Вудли, ты помнишь, как мы стояли тогда на баррикадах? Люди зажигали свечи, пели. Помнишь, как ночью перед зданием парламента было холодно. Тысячи людей стояли рядом. Они держались за руки и с надеждой смотрели на меня. Какая-то женщина подошла, сняла теплую шаль и накинула на меня... На нас... И так под этой шалью мы с тобой вдвоем простояли до утра, а потом жаркое солнце и тепло... И победа...
Он говорил, как великий оратор. Где-нибудь в Оксфорде или на сцене драматического театра ему не было бы цены... Но только не здесь, перед Вудли...
– Мы арестуем завтра твои счета в тех странах, куда ты их спрятал от нас, - сказал Вудли.
– Нет!
– Бобби отпрыгнул от него и как-то обмяк. Потом сел на стул, молча глядя сквозь эти стены куда-то вдаль мысленно находясь далеко отсюда. Его глаза снова наливались кровью. Нет, он не был пьян, он находился на пике своего возбуждения, и временами казалось, что он обезумел.
– Мне наплевать на эти деньги. Наплевать на своих родственников, которые, как пиявки, присосались ко мне - никогда не знал, что их так много... Наплевать на этот жалкий народец... Ты не понимаешь! Завтра я сяду в танк, махну рукой и пойду воевать! Тысячи людей, увидев это, двинутся за мной и будут стрелять и убивать. Убивать своих соседей, друзей, родных... Они будут идти за мной, за своим президентом, которого избрали, и теперь будут за него умирать... Тебе не понять... Ты никогда не был здесь, наверху, и не знаешь, что это такое... За это можно отдать все... И пока я президент и генералиссимус,… то есть, главнокомандующий, мне наплевать на ваши приказы!
Он обезумел. Теперь уже ничто не могло спасти этого маленького монстра в его маленькой стране. И Вудли больше не было его жалко...
– Но даже если мои снаряды завтра не полетят туда, на ту сторону, они все равно разорвутся.
Это последнее, что он смог произнести. Перед его глазами мелькнула какая-то вспышка света и все... Это был конец... Конец маленького человека и большого гения... Маленького Наполеона, так и не успевшего стать Императором…
– 17 -
Вудли беспрепятственно покинул дворец. Охрана его хорошо знала, и были четкие указания – всегда, в любое время суток, пропускать этого человека. Его и пропустили и даже проводили к выходу, пожелав доброго пути, просили не забывать дорогу во дворец. И теперь он шел по городу, озираясь по сторонам.
Всегда после выполнения очередного задания в душе занимала место какая-то пустота. Вот и сейчас он разглядывал пешеходов на этой улице, смотрел на машины, на дорогу, где светофоры пунктуально пропускали людской поток куда-то вниз, к морю. Улицы заполнялись нарядными горожанами. Было лето, было жарко, все стремились по своим субботним делам. Торопились или не спешили вовсе, и ему стало приятно, что завтра он не впустит сюда толпы людей в военной форме, танки не пойдут по этим улицам, сбивая светофоры, армии мародеров не будут входить в дома, забирая свои трофеи, военные арестовывать этих загорелых мужчин и женщин. И как хорошо, что этот город и страна не узнают, что такое война…