Тевтонский крест
Шрифт:
Так, а это еще что? Над толпой возвышались странные П-образные конструкции, видимо оборонительного характера, увешанные какими-то грязными тюками, затруднявшими подступ к воротам. Или не тюки то вовсе?
Бурцев присмотрелся. Похолодел. Так и есть! Виселицы! Простые такие, надежные, незамысловатые. Толстые столбы врыты глубоко в сухую землю, а промеж них – длинные прочные перекладины. Нет, вовсе не для защиты крепости возведены эти сооружения. Для устрашения они поставлены! С перекладин свисали целые гроздья людей. Некоторые казненные
М-да… Вот тебе и Святая земля, вот тебе и Иерушалаим[212]– «Место мира», вот тебе и Эль Кудс – «Святость»! Ох, до чего же не хотелось стоять в очереди под неестественно вытянувшимися, раздутыми и почерневшими висельниками…
Бурцев с тоской глянул дальше – вдоль Восточной стены. Неподалеку виднелись еще одни ворота – Золотые. Те самые – запретные, о которых говорил Айтегин. Большие, просторные, расширенные до невероятных размеров… В такой проход хоть на танке въезжай. Да хоть на двух! Но Золотые ворота заперты. И никто, ни одна живая душа, не смел к ним приближаться. Это заветная «дверца» Хранителей Гроба. «Дверца» для служебного пользования цайткоманды. Простым смертным сюда путь заказан. Воспрещен. Строго. Наистрожайше.
Даже подступы к воротным створкам, створищам точнее, эсэсовцы огородили частыми рогатками и оплели колючей проволокой. А в песке, под завалами «колючки», видны небольшие кочки. Мины…
К Золотым воротам можно пройти лишь через шлагбаум, обвешанный щитами-павезами. Такой, помнится, стоял в Дерпте. Но привратный шлагбаум опущен. А за ним, в теньке под тентом, прохаживается караульный с засученными рукавами и «шмайссером» на животе. По роже видно – тип этот, в случае чего, откроет огонь сразу. Без предупреждения. На поражение.
Над воротами тоже стрелков хватает. Меж зубцами стен – фашистские каски, пара узких бойниц переоборудована в широкий оскал дотовой амбразуры. Там, в темной щели, виднеется ствол МG-42.
Пулемет, впрочем, защищал не только Золотые ворота. На наиболее значимых с точки зрения обороны башнях Иерусалима тоже имелись огневые точки. И на стенах, среди белых и серых рыцарских плащей, среди черных одежд кнехтов-арбалетчиков, нет-нет да и мелькнет желто-коричневое пятно – легкая форма эсэсовского автоматчика. Кое-где поблескивала оптика снайперов.
Неприятель, решившийся на штурм Святого Города, неминуемо угодил бы под убийственный перекрестный огонь. Так что мудрый эмир Айтегин прав: если хотя бы одни ворота города не откроются перед атакующей конницей, все десятитысячное воинство египетского султана без толку поляжет под иерусалимскими стенами.
Глава 32
Они влились в толпу, измученную долгим ожиданием. Пристроились в хвост живой очереди. Да, шума было много, но какой-то он был отвлеченный, этот шум и гомон, ни о чем. Никто вокруг не роптал, не возмущался. Люди порой вяло переругивались между собой, однако вид имели смиренный и покорный.
Был полдень или около того. Солнце палило немилосердно. Огненный шар стоял в зените, и места в скудной тени городских укреплений не хватало даже тем, кто придвинулся к ним вплотную.
– Христиане – направо, мусульмане – налево, иудеи – к стене! – прохрипел громкоговоритель откуда-то сверху, с надвратной башни. По-немецки прохрипел, по-французски, по-английски, по-итальянски, по-арабски. И даже вроде бы на иврите.
Шла сортировка…
Где-то впереди – у самых ворот – в толпе возникло шевеление. Небольшой караван, застопоривший движение, вошел наконец в город. Освободившееся место занимала новая партия людей и животных.
Очередь продвинулась. Дружина Бурцева и воины Бейбарса оказались под виселицей. Ноги мертвецов едва не касались повозки с не свежими уже свиными тушами. Запах тлена стал невыносим. В тяжелом липком воздухе звенели жирные мухи.
Нет, немцы не держали здесь трупы слишком долго – до полного разложения. То ли боялись эпидемии, то ли на виселицы, как и к воротам, тоже имелась своя очередь, и казненным следовало поскорее уступать место приговоренным. Но солнце… Нестерпимо жаркое солнце Палестины…
Пять почерневших лиц с вывалившимися распухшими языками взирали на толпу мертвыми глазами – выпученными, страшными. По языкам и глазам ползали мухи.
Четверо из повешенных были арабами, один – христианин. Алый восьмиконечный крест на белой… некогда белой, а ныне забрызганной грязью и кровью котте выдавал рыцаря Храма. Тамплиера.
Шлем Жана Ибеленского с покрывалом намета вдруг дернулся. Рыцарь застонал так, словно получил стрелу под лопатку. Сир Бейрута не отрываясь смотрел на висельника с красным крестом. Сир что-то бубнил, гудел из-под опущенного забрала. То ли молитву, то ли проклятия.
– В чем дело, Жан? – тихо спросил Бурцев по-немецки.
– Это Арман де Перигор, – глухо прохрипел тот. – Магистр Сицилии и Калабрии и Великий магистр тамплиерского братства.
Ах, вот оно что! Теперь понятно, почему они не нашли в Тороне-де-Шевалье тела магистра. Плохо. Одним потенциальным союзником меньше…
– Нон нобис, Домине…[213] – медленно процедил сир Бейрута, будто заупокойную молитву.
Сжатые кулаки его подрагивали.
– Жан, возьми себя в руки, – потребовал Бурцев. – Немедленно. Иначе всех нас погубишь.
Он кивнул, он взял. Хорошо, хоть лицо закрыто железом…
– Босеан, – рыцарь чуть заметно склонил голову перед мертвым храмовником. – Босеан, Арман…
Боевой клич тамплиеров прозвучал тихо, очень тихо, почти неразличимо в гомоне толпы. Но грозно. Обещание неминуемого и неотвратимого возмездия – вот что расслышал Бурцев в словах благородного сира Бейрута.
Жан д'Ибелен отвернулся от покойника.
– Христиане – направо, сарацины – налево, иудеи – к стене! – проорали в рупор.