Тевтонский крест
Шрифт:
По всему выходило: немцы не только заполнили город вездесущими фашистско-тевтонскими патрулями, но и захватили самые выгодные стратегические пункты. Такого противника голыми руками не взять.
Бурцев вздохнул. Ладно, пора двигаться дальше. Долго маячить на виду у сторожевых вышек не стоило. К тому же до наступления темноты следовало найти местного подпольщика и тайного информатора Айтегина.
– Куда теперь, Хабибулла? Где нам искать Мункыза?
– На Хлебном рынке, – без запинки ответил араб.
– Ну, так веди…
Глава 38
Хлебный
Ничего удивительного. При любом хозяине, при любом строе, при любой власти и в любом столетии шумный восточный базар – это шумный восточный базар. Несмолкаемый гвалт, крики зазывал, верблюжий и ослиный рев, мычание рогатой скотины, ржание лошадей. И азартная – до хрипоты, веселая и злая одновременно, торговля. Та, что позволяет хотя бы на время забыть и о патрулях на улицах, и о комендантском часе, и о виселицах перед городскими воротами, и о смертельной магии Хранителей Гроба, и о трубе крематория у Храмовой горы.
Парадокс: бывает, оказывается, так, что погоня за барышом не губит человека. Бывает, что страсть к наживе поднимает или хотя бы приподнимает его с колен. Бизнес, дух предпринимательства – дело такое, труднообъяснимое…
На рынке лица запуганных горожан становились открытее, глаза – смелее. Редкие же эсэсовские мундиры и тевтонские кресты будто растворялись в пестрой толпе. Иерусалим, даже находясь под германской пятой, не утратил статуса Святого Города, а значит, и крупного торгового центра, который всегда будет там, куда устремляются толпы паломников.
От несметного количества товаров на прилавках, телегах и повозках разбегались глаза. Единственное, чего здесь не хватало, так это запретной отточенной стали и доброго доспеха. Кое-где, правда, сиротливо лежали дозволенные немцами куцые ножички с клинком в пол-ладони. Но такие годились лишь для хозяйственно-бытовых нужд. Кое-как, с грехом пополам, наверное, можно было ими и забить скотину. А вот чтобы этой перочинной ковырялкой прирезать человека, нужно очень и очень постараться.
Настоящее же, боевое оружие отсутствовало напрочь. Днем с огнем не сыскать в торговых рядах ни мечей, ни сабель. Не было на рынке луков и стрел, копий и боевых кинжалов. Не продавались кольчуги, щиты, панцири и шлемы. Для оружейников и бронников Святой земли наступили тяжелые времена. А в остальном… В остальном восточный базар гудел как ни в чем не бывало.
Лавчонка целителя, алхимика и астролога Мункыза располагалась в малюсеньком домишке. За глухим высоким дувалом с крепкими воротцами – небольшой дворик и едва видимая с улицы хозяйственная пристройка. В общем, жилье и торговая точка под одной крышей. И явочная хата иерусалимских подпольщиков – до кучи… Вероятно, там же, за забором, имелось и что-то вроде фармакологической мини-мануфактуры. И дом, и двор настолько провонялись сомнительными снадобьями и алхимическими опытами, что лавку целителя, наверное, мог бы отыскать даже слепой. По запаху.
И еще один любопытный нюанс. Логово Мункыза находилось на отшибе – вдали от базарной толчеи, за восточной границей Хлебного рынка, и
Вряд ли в этом невеселом местечке на окраине рынка и под боком у Хранителей Гроба бизнес Мункыза так уж сильно процветал. Зато расположение лавки позволяло ее владельцу спокойно, не вызывая никаких подозрений, наблюдать за Проходом Шайтана и посматривать на подворья Церкви Гроба и Сен-Мари-де-Латен, занятые тевтонским гарнизоном. Сторожевая колокольня с пулеметом и прожектором отсюда тоже просматривалась великолепно. Хабибулла давал последние наставления:
– Надеюсь, Мункыз узнает меня сразу и примет всех нас так, как должно принимать гостей радушному хозяину. Он понимает по-немецки и по-французски. Но никто из вас не должен говорить, пока с ним не побеседую я. Сначала старику нужно дать понять, что меня сопровождают друзья, а не враги.
– Как? – спросил Бурцев.
– Есть одна хитрость. Я попрошу у Мункыза воду. Мункыз вынесет. Если рядом враг – я выпью воду. Это значит, хозяину нужно быть крайне осторожным. Если же пришли друзья, я откажусь от принесенной воды.
Бурцев хмыкнул. Вот блин! У этих сарацинских подпольщиков все как положено – явки, пароли…
А Мункыз не дремал. Их заметили прежде, чем Хабибулла стукнул в низенькую прочную дверь.
– Вай, Хабибулла! – Дверь открылась. Бурцев вытянул шею, пытаясь разглядеть, что там, в домике-лавке.
– Хабибла! Хабул! Хабук! Хабки! Абки![218] – насмешливой скороговоркой неслось из полумрака, пропитанного убойным букетом. От острых запахов кружилась голова.
– Салям алейкум!
На пороге наконец возник маленький человек в большом просторном халате. Седющая-преседющая голова. Сухая, темная, почти черная кожа в глубоких бороздах морщин. Однако старикан показался Бурцеву крепким и жилистым. Этакий Сыма Цзян на арабский лад.
Халат незнакомца был прожжен в нескольких местах. Опаленные брови и волдыри на руках тоже указывали, что пожилой аксакал имеет дело с огнем. Причем довольно близко имеет. Алхимик – одно слово… Человек улыбался улыбкой доброго сказочного волшебника, но умные глаза на морщинистом лице смотрели настороженно и недоверчиво.
– Алейкум ассалям, Мункыз, – отозвался на приветствие Хабибулла.
И – неловкое молчание. Мункыз косился на спутников старого знакомца. Гадал – врагов привели ему или друзей. Пришло время пароля.
– Андак майя?[219] – спросил Хабибулла.
– Ана анди майя[220], – прозвучал ответ.
Мункыз вернулся в дом, вышел с наполненным кувшином, протянул Хабибулле. Тот поклонился, но кувшина не принял.
– Шукран, миш айз[221].
Напряжение мигом спало. Колючий ледок подозрительности растаял. Теперь мудрецы здоровались по-настоящему – сердечно, искренне. Крепко обнялись, долго не отпускали друг друга. Видать, дружбаны – не разлей вода.
Хабибулла представил спутников. Мункыз радушно улыбался, извергая непрерывные «салямы». Лишь взглянув на повозку со свиными тушами, недовольно поморщился.