Тень гоблина
Шрифт:
Сухопарый мужчина, в белой рубахе с высоким расстегнутым воротом, резко остановился у окна выходящего в колодец двора комплекса зданий Московского кремля. Загадочная не то улыбка, не то гримаса блуждала по его лицу. Невысокий господин имел яркую запоминающуюся внешность: открытый лоб, которому большие залысины придавали сократовскую выпуклость, продолговатый, с небольшой хищной горбинкой нос, выдаюшийся вперед подбородок, толстоватые, чувственные губы и небольшие, глубоко посаженные, с характерным национальным выкатом, глаза, сверкающие лихорадочным блеском одержимого человека. Весь его облик, какая-то дерганая, изломанная фигура придавали ему сходство с неким мифическим существом, которое в разные времена и у разных народов называлось по-разному — у кого дьявол, у кого шайтан, у кого недобрый дух.
Михаил Львович Амроцкий, по прозвищу Гоблин, подлинного смысла этой клички, прицепившейся к нему еще со школьных времен, не знал, а трактовал ее всегда по-разному, в зависимости от обстоятельств. Так или иначе, существо это видилось ему не особенно кровожадным, азартным и очень
Всякая смута рождает своих выразителей, иногда их много, иногда мало, как масть ляжет. Российская смута девяносто первого года родила полчища своих наперсников, но самым зловещим и одиозным из них, безусловно, был Михаил Львович, своеобразный Распутин нашего времени.
Человек небесталанный, он один из первых почуял запах огромных денег, которые можно без сопротивления и каких бы то ни было серьезных последствий присвоить себе. Нынешняя государственная власть со старыми советскими мозгами в словах «демократия» и «капитал» видела новые синонимы понятий «коммунизм» и «народное благо» и без зазрения совести рассовывала это самое достояние по собственным карманам. Именно поэтому она особенно нуждалась в ярких и талантливых теоретиках, умеющих оправдать любое воровство, представив его борьбой с красно-коричневой угрозой и необходимостью создания условий необратимости раздирающих страну процессов. Короче, страна решила в одночасье жить по-новому, по капиталистически, а все атрибуты и механизмы, управляющие этой страной, остались старыми, цэковско-обкомовскими, и понятие «народ и государство» все еще продолжало звучать как некое единое целое. Вот и бросился Амроцкий и ему подобные обирать это самое государство под благовидным предлогом обогащения самого народа. Как и подобает истовому продолжателю дела Троцкого-Ульянова, предложивших в свое время остроумный вариант «грабь награбленное», он с радостью согласился заменить известный лозунг «все вокруг колхозное — все вокруг мое» на еще более неопределенный и емкий — «всем — все и поровну». Однако совершить это без высочайшего благословения никто не мог, и Михаилу Львовичу понадобились годы труда, унижений и финансовых издержек, прежде чем он оказался у подножья российского престола.
Романтики демократизаторы, во главе со своим крепко пьющим вожаком, тешились наивными и оттого жестокими экспериментами, словно дети, потрошащие осколком стекла живую лягушку. Им казалось — еще немножко, и они узнают подлинную суть страны, их взрастившей, но чем дольше затягивались эксперименты, тем страшнее жилось людям, тем быстрее богатели самые недостойные, а высокие и правильные безвозвратно деградировали, унося с собой в небытие самое сокровенное — живой и древний дух земли. Тень Гоблина, зловещая и черная, медленно вставала над Кремлем.
Все, как всегда, решил случай. Начиная вторую предвыборную скачку, мало кто надеялся, что спивающийся «Боливар» вывезет. Лучшие отечественные умы демников, как стали именовать демократов, ломали свои извилины, только треск стоял в высоких кабинетах. Им на подмогу, словно тараканы, изо всех щелей лезли разные иноземные советники и консультанты. Мобилизовывалось всё, однако, парадокс состоял в том, что, чем больше привлекалось сил и средств, тем пессимистичнее виделся результат. Вот здесь и подсуетился Амроцкий, как нельзя вовремя подсунув Гаранту две хитрых идеи. Первая — организовать своеобразный «общак», куда бы скинули деньги главные буржуа страны, ведь это именно они, а не народ, были в первую очередь заинтересованы в продлении сроков правления Царя. Вторая затея заключалась в перекупке уже раскрученного кандидата в президенты. Рабочая схема: до первого тура все идут самостоятельно, а перед вторым «темная лошадка» сливает своих избирателей в их пользу, и грозные коммуняки остаются с носом. И что бы вы думали, обе идеи выстрелили с блеском! Михаил Львович в одночасье из средней руки миллионера-поскребыша превратился во всесильного фаворита монаршего клана.
Все это вспомнилось Амроцкому сегодня у кремлевского окна. Самым трудным было уговорить Плавского, идущего в той предвыборной скачке третьим, а вернее, заставить генерала поверить в обещания и незыблемость слова Гаранта. И он это сделал. Никто бы не смог, а он сделал! Конечно, пришлось потратиться на подкуп главного советника претендента, но это оказалось самым плевым делом, труднее было с самим Плавским. Он фордыбачился и набивал себе цену, а главное, требовал реальных гарантий. Ночные бдения на даче грозили обернуться форменным пшиком, если бы не одна крамольная мысль, осенившая его как-то под утро. Тогда он, провожая генерала до машины, предложил ему в лоб стать приемником престола в случае ухода со сцены Гаранта. Генерал, набычившись, буркнул: «Подумаю!» и уехал. К вечеру следующего дня дело было улажено. Ликованию Семьи не было предела.
Возможно, все бы и развивалось по его сценарию, будь генерал хоть чуточку гибче, дальновиднее и умнее. Но его понесло с первых же недель работы секретарем Совета национальной стабильности. И Михаил Львович был первым, кто предложил зарыть обратно в народный перегной народного любимца.
Но это все
«Да, пожалуй, сейчас его надуть будет потруднее. Но нет задач невыполнимых, так, кажется, любит повторять Плавский. Обуем, дайте время, коли уж целую страну обули, то отдельно взятого генерала, да еще без армии, обуем за милую душу. Главное в другом — идея преемника, возникшая тогда спонтанно, сегодня обрела осязаемую оболочку многоходового действия и, можно сказать, стала реализовываться. Возможно, следует и поиграть с нынешним есейским губернатором, черт его знает, что там будет к двухтысячному году? Чтобы остаться в прикупе, надо карты в разных рукавах держать. — Михаил Львович механически почесал свой подбородок, словно потеребил невидимую бороду. — То, что Плавский попрет в президенты, тут особой прозорливости не требуется. Сейчас главное — не дать ему возможности отвязаться и начать искать союзников и спонсоров. В Есейск пролез с помощью местного криминального металлурга, а уж, когда на Москву пойдет, охотников будет хоть отбавляй. Так что сейчас — только самая крепкая и искренняя дружба, самая верная поддержка, главное, чтобы раньше времени не учуял, что он не одинок в очереди на должность преемника. А вон как он засуетился после последних перестановок! Дурак дураком, а чует, что заветное может уплыть. Прилетел с выпученными глазами: «Что за игры, Михаил Львович? Мы так не договаривались!» Можно подумать, что мы как-то по-другому договаривались. Стратег хренов! Одно хорошо, что прибежал он именно ко мне, значит, помнит, с чьей подачи взлетел. Это, может, самое главное и есть, может, именно это, когда надо, и выстрелит. Главное, не перегнуть палку, а так он, как наркоман, никогда с этой иглы не слезет».
Амроцкий любил иногда в часы недолгого досуга порассуждать на отвлеченные темы, и тогда он вырастал в собственных глазах до масштабов Спинозы и Макиавелли.
«Странное дело — политика, — с удовольствием зацепившись за любимую тему, думал Амроцкий, — и игра, и бизнес, и возможность самовыражения, и страсть, и наркотик, и все это в одном флаконе, вот уж поистине дьявольская смесь, стоит ее однажды попробовать и все, сгинул, пропал прежний человек; вместо него рождается кто-то новый, необузданный, самовлюбленный, тупо верящий в свою особую роль, готовый перегрызть глотку любому, кто посягнет на его заветное место. Ницше, безусловно, прав со своей белокурой бестией, но лишь отчасти. В большинстве своем перерожденный человек, приняв новую оболочку народного героя или избранника, духовно ломается и обращается в обычного безвольного слизняка, дрожащего за свое место. Его спокойно можно заставить выполнять самые немыслимые и мерзкие задачи. И нет в мире никого более подневольного, чем эти, в принципе, глубоко несчастные люди. Единицы, конечно же, пытаются остаться верными своим принципам и то, как правило, до прихода во власть. И нет сегодня в этой стране силы более аморальной и продажной, чем партия власти. И так в России было почти всегда. Однако простому народу это неведомо, он продолжает свято чтить своих кумиров и, после их смерти, выпрягаясь из последних сил, возводит им помпезные монументы, не взирая на царящие повсюду голод и разруху. И вот я — один из тех, кто все это видит, прогнозирует, одним словом, кашеварит на этой дьявольской кухне! Да, от скромности ты точно не помрешь. Главное, тебе самому не уподобиться тому приснопамятному коту, который настолько обожрался сметаны, что так и не смог из погреба вылезти».
Михаил Львович, отошел от окна, вид из которого не пленял взора особым колоритом, скорее наоборот, ломаные стены внутреннего двора, серые до монотонности, являли не совсем приглядную изнанку фасадной строгости и напускной помпезности. Боковая замкнутость пространства всегда вызывала в нем неприятные ощущения, ассоциируясь с тюремным двориком для прогулок. Подойдя к рабочему столу, он, не прерывая своих раздумий, начал механически собирать разложенные на нем бумаги и аккуратно складывать их в небольшой кожаный портфель. «Так, вот ты и зачислил себя в «кукловоды», но так ли это важно для тебя сейчас? Только не ври! Тебя это увлекает и будоражит кровь, без этого ты уже и сам не можешь, ты постепенно становишься заложником созданной тобой системы. Чем это может закончиться? Да по-разному, вплоть до полного обнуления, как тебя самого, так и всех твоих замыслов. Ну и пусть, ну и черт с ним! Однако я свое дело сделаю, я завершу то, что начал. Пусть потом придурки с университетскими дипломами ломают свои умные головы, доискиваясь, как мне это удалось, что в моих действиях было первично, а что вторично, был ли я масоном, и трудились ли рядом со мной невидимые полчища вольных каменщиков? Пусть ищут, пусть создают новые легенды, из которых со временем и вылупится новая история новой страны, история, которую я сделаю вот этими самыми руками. А пока, чем больше небылиц — тем лучше. И все же, пора в аэропорт, в ночь перед инаугурацией Плавский должен не своих чертей, а меня, созерцать. Так будет спокойнее и мне, и ему, и всем. Сибирским богатырем следует опять заняться вплотную и постараться держать его под рукой».
Минуту поколебавшись, он позвонил.
— Женя, давай дозированно, не через наши каналы запускай генеральскую тему. Пророкам хорошо заплати, пусть сорят до хрипоты на тему «если не он, то кто же?» Ты понял, это к нам никакого отношения не имеет, так, идет само собой, пока Царь колеблется, на кого ставить окончательно. И неплохо бы сегодня вечером уже что-нибудь запустить, пусть самое легкое. Хорошо? Я уже в полете.
Параллельно с этим разговором в голове комбинатора, как на невидимом дисплее, пронеслись сцены долгих дебатов по выбору кандидатов в приемники. Разговоры эти велись пока без привлечения Гаранта, фактически, за его спиной, но, как говорила его любимая дочь, исключительно в его интересах.