Тень гоблина
Шрифт:
— Да не пьяный я, — поморщился Шалейко, — и, уж поверьте, не сумасшедший. Вам фамилия Драков что-нибудь говорит? Спортсмен он, знаете ли… Ага, смотрю, и вы в лице переменились. Так вот слушайте…
На болотистой границе сибирских степей и таежного кряжа уныло примостился небольшой уездный городок. Дома, хилые палисады, чахлые огороды, сколиозные деревья, да и сами люди — всё было серым и невзрачным, как затертые кадры черно-белого послевоенного кино. Взрослый люд городка изо дня в день копошился в огромном котловане, отвалы которого белесыми горами вздымались прямо за крайними огородами. Город, как тысячерукий крот, выворачивал из земных недр ценнейшую руду, из которой добывался самый стратегический в стране металл. Начальство и медики в один голос убеждали всех, что руда, практически, нерадиоактивна, но мужики в городе чахли, не
Вот в этом городке с татарским названием и прошло не очень сытое детство и спортивная юность неприметного паренька, которого улица окрестила Пашка Драка. Вообще-то драться он не любил, но где-то вычитав, что добро должно быть с кулаками, Павел забросил детские забавы, озорство, а заодно и учебу, и с головой ушел в бокс. И бокс дал ему все. Он сотворил из него сначала Петровича, а затем и непререкаемого авторитета, депутата, легенду края — Павла Петровича Дракова. Каких только былей и небылиц, сплетен и толков о нем не носила всезнающая людская молва. Как складывалась его команда, и как постепенно прибирала она к рукам самые лакомые куски краевой экономики, пожалуй, лучше всех знают сами же тому активно способствующие славные всевидящие органы. Они-то — когда-то истинные хозяева каторжного края — просто хотели по накатанной схеме, а именно, чужими руками заполучить в приватное пользование заводики, пароходики и прочие золотоносные атрибуты растущего капитализма, а заодно и умную партию разыграть: указание об усилении борьбы с преступностью руками самих преступников выполнить. А тут на тебе — обломилось! Правда, «синяки» и ворье авторитетное в округе как-то сразу извелись, и собственность перераспределилась, да все мимо кассы пролетело. Да мать твою! Где такой-сякой? А подать его сюда!
А в ответ-то кукиш. Оказывается, бывший клиент, по понедельникам не принимает, а нищим подает по пятницам. Сорвался, одним словом, карась с крючочка и не думает назад в садок возвращаться. А тут еще, гляди-ка, с опальным генералом спутался, создал в крае отделение гремевшего тогда по всей России движения «Родина и Честь» и, мало сам, так еще и с добрый десяток своих соратничков в краевое заксобрание усадил.
Приблизительно вот такую красочную картину и нарисовал Малюте бывший главный финансист региона.
— … и никто, никто его уже не сможет остановить. Представляете, он даже нам с губернатором предлагал свое, г-мм, кураторство…
— И что же вы, согласились?
— Чур, вас, чур! Нет, конечно. Взяли время на раздумье до окончания выборов…
— Думаю, в свете последних событий, — с ехидной улыбкой прервал собеседника Малюта, — все может очень усложниться. Я слышал, что в таких случаях с физических лиц подушная подать многократно превышает издержки, так сказать, лиц юридических. Да к тому же юридическое лицо не своим кровным рассчитывается, а казенным. Так что для приватного кармана потери сразу становятся ощутимее.
— Ну что же вы такой бесчеловечный! Я к вам за сочувствием, а вы ёрничаете, — сосед махнул рукой и нажал пальцем кнопку вызова. — Давайте что ли еще по маленькой. Эй, девушка! — И опять понижая голос: — А я ведь предупреждал Беззубова, что так и будет, как вы мне сейчас сказали. Уж вы-то наверняка знаете, какие деньги Павел Петрович ввалил в избрание генерала, — и, придвинувшись ближе, Жалейко зашептал в самое ухо Малюты.
— Да будет вам! — пораженно отмахнулся Скураш.
— Настаивать не стану. За что купил, за то продал. Но говорят, генерал на иконе клялся, что дружба у них навек, и деньги «сиротам» вернет, а, совершив марш-бросок на Москву, Петровичу отдаст всю губернию, восстановив ее в прежних советских границах. Вот и думайте теперь уже вы там, в Кремле, что делать? А то глядите, как бы не пришлось и вам Пашке Драке ковровые дорожки на Красной площади раскатывать, наши-то иные генералы уже давно катают, а Павлу Петровичу это ох как нравится…
Вскоре объявили посадку. Народ в салоне зашевелился, и разговор прервался сам собой.
С Востока в Европу лететь одно удовольствие: взлетел в Есейске в семь утра, в семь утра в Москве и приземлился. Из самолета недавние соседи вышли совершенно незнакомыми людьми и, даже не глянув друг на друга, разошлись в разные стороны, чтобы больше никогда в жизни не встретиться.
Появление Малюты в Есейске не осталось
Традиционно российский чиновник — человек тихий и незаметный. Скоблит своим перышком по бумажке и снимает с того малую толику на достойное пропитание. И Бога не забывает, и с начальством делится. А что поделаешь, уж такие они, бюрократовы палестины: сам взял, другому дай, да и начальство не забывай! Придерживайся этой грамматики, и все у тебя будет по-доброму. Только совсем уж лихоимец да неразумный станет вымогать у обычного средненького бедолаги его неправедные серебреники. Нет, такого в порядочном учреждении или департаменте отродясь не водилось ни в былые, ни в нынешние времена. Правда, чего уж греха таить, в околотках и ныне могут, вместе с зубами, деньгу вышибить, что да то да! Ну еще могут иной раз прокурорские или грефовские поозоровать, а так полнейшая тишина.
Особенно такая благодать заметна в провинции. Там народ приученный, и доплату за поспешание в решении любого вопроса несет исправно. Главное, что ни просителю, ни чиновнику и в голову не придет, будто они какие лиходеи. Просто тот злосчастный конверт, за которым так гоняются серо-васильковые, из зависти, что ничего другого, более путного чем рыться в чужом белье, в жизни-то и делать не умеют; так вот конвертик этот служит своеобразным мостиком, поручительством того, что дело ваше будет исполнено и непременно в благоприятную для вас сторону. Все делается по веками заведенному к обоюдному удовлетворению сторон чину. Убыток-то невелик вышел, а посчитай, в каком прибытке остался! В канцелярию идут не отдавать свое, последнее, кровное, а спрашивать дозволения на прирост капиталов или достатка. Так что кроху дал — каравай умял! И что в этом крамольного? Нет, не чиновник в своем лихоимстве повинен, а лукавое высшее руководство государства, которое его, своего, можно сказать, подневольного пахаря, гнобит и в черном теле держит.
Как и весь люд иной. На чиновное жалование, что партикулярного, что военного служаки, квартиру порядочную не купишь, да что порядочную, и непорядочную тоже, детишкам образование не оплатишь, отдохнуть на курортах не сможешь. А на пенсию выйдешь — ее наши умники-депутаты именуют сроком дожития — так особо долго не заживешься и, ежели кто не поможет, то и похоронить-то по-человечески не на что будет. Об этом-то и болит голова у канцеляриста.
А здесь форменная катастрофа. Власть меняется! И притом — не просто местный междусобойчик: пообливали друг дружку помоями, как в былые времена на отчетных пленумах крайкома, сходили после этого в баньку, посидели за мировым столом — и живи себе спокойно дальше до следующего отчетного. А здесь дело труба — чужак наступает! Чужак, он, вестимо, чужих не любит, а чужие ему все, кто не свои. И в первую голову — местное, так сказать, аборигенное население.
У Плавского своих в Есейском крае не было. Да и откуда им было взяться? Местные колоборационисты, бросившиеся в добровольные помощники, как правило, не в счет. Такие кое-как пригодны лишь во время избирательных баталий, а в мирной повседневной жизни годятся разве что на роль мелких полицаев. Вот и потек служилый люд покрупнее в «Октябрьскую», дабы любыми путями примазаться к близкому кругу прединаугурационного лица.
Но не в «Октябрьской» решались эти вопросы. В гостинице орудовала, оставленная Алексеем Викторовичем без присмотра мелкая нечисть в лице Якова, Басира, рыжей Геллы, крестящейся и постоянно сплевывающей через левое плечо Арины Сергеевны, полной дамы преклонного возраста с вострыми глазками и тонким подвижным носом. Арина Сергеевна называла себя «мать солдатская» и всех именовала не иначе как «сыночек» или «деточка». На изрядном ее бюсте блестели какие-то медали и казачьи «потешные» кресты. В одном из дальних, слабо освещенных углов гостиничного холла нет-нет да и мелькала худая подтянутая фигура будущего всесильного начальника контрразведки Плавского Ляскаля, в общем-то доброго украинского парня, со странной, отнюдь не хохляцкой фамилией. Даже бывший сослуживец и кореш Малюты, Валера Литвинов, и тот, не удержавшись от соблазна, принимал духовенство и казачество, обещая заступничество и всяческое покровительство.