Тень Галилеянина
Шрифт:
– Мне кажется, Пилат на верном пути. Только вот методы он иногда выбирает неправильные!
– Что ты хочешь сказать?
– Возьмем его монеты. Ни один префект до него не чеканил монет с языческими символами. Все удовлетворялись колосьями, пальмами или другими безобидными вещами. Пилат же, не успел стать префектом, как тут же выпустил монеты с авгурским жезлом и атрибутами жертвоприношения!
– Но разве Филипп из династии Иродов не изобразил на своих монетах языческий храм? И несмотря на это все относятся к нему с большим уважением!
– Когда речь идет о правителях – потомках Ирода, мы знаем, чего от них ждать. Пилат же был для нас новый человек. Возникло
– Единственное, чего он хочет, чтобы и здесь научились терпимо относиться к языческим обычаям и символам неевреев. Больше ничего!
– Но почему тогда его поступки так похожи на провокацию? Почему по его приказу ночью в Иерусалим тайком привозят изображения императора? Изображения – в город Бога, которого запрещено изображать? Хорошо, после наших протестов ему пришлось их увезти. И что, научился он чему-нибудь? Нет! Он еще раз пытается сделать то же самое – на этот раз со щитами, на которых начертано имя императора! Зачем он это делает? Зачем он покушается на то, что так важно для нас?!
Метилий, казалось, был полностью согласен с важностью моих аргументов. В то же время он продолжал упорствовать:
– А почему людей так возмутили планы потратить храмовые деньги на строительство водопровода? Здесь-то мы в чем были неправы?
– В обычном случае идею построить водопровод встретили бы сочувственно. Но семена недоверия уже дали ростки. Каждый день это недоверие подпитывалось монетами, проходившими через наши руки. Нужно устранить недоверие. Вот в чем главная задача!
Я не рискнул вслух сказать о том, что, на мой взгляд, есть лишь один путь сделать это: отозвать Пилата. Он разрушил слишком много доверия. Но к такому выводу Метилий должен был прийти сам. Метилий снова заговорил, на этот раз зайдя совсем с другого конца:
– Если я правильно понимаю, все наши трудности так или иначе связаны с Храмом. В глазах многих евреев мы оскорбляем его святость. Но попробуй взглянуть на дело с нашей стороны: мы хотим почитать ваш Храм, как мы почитаем все другие храмы мира. Повсюду принято, чтобы наместник провинции на глазах у всех приносил жертвы соответствующему местному богу. Повсюду он участвует в культе. Его принимают в круг почитателей этого бога. Почему же у вас какие-то ограничения? Почему вы никого не пускаете в свой Храм, если только человек – не еврей? Ведь все прочие боги благосклонны к чужеземцам, приносящим жертвы на их алтари! Только один ваш Бог не любит гостей. [97]
97
Неевреи имели право на то, чтобы за них в Иерусалимском Храме приносились жертвы, т. е. они покупали жертвенных животных, а священники приносили жертвы в их отсутствии, т. к. неевреи не могли вступать в священную часть Храма. Прекращение таких жертвоприношений стало в 66 г. н. э. сигналом к восстанию против римлян (ср.: И.Ф. Война 11,17,3 = 2.409 сл.). Среди жертв, которые тогда отказались приносить, были в том числе и жертвы за императора и римский народ, приносившиеся до того дважды в день (И.Ф. Воина 1,10,4 = 2.197). Сначала император заказывал жертвы за себя самого за собственный счет (Филон.Посольство к Гаю, 157). Впоследствии (как можно судить по И.Ф. П.А. 11,6 = 2,77) соответствующие расходы пришлось нести самим евреям.
– Наш Бог требует не одних только жертв и посвятительных даров. Лишь тот, кто всей жизнью своей подтверждает
– Но как я вижу, сами вы не можете до конца исполнить заповеди вашего Бога! Ведь вот в твоем доме стоит маленький божок!
– Мы знаем, что никогда не исполним всех заповедей. Именно поэтому Храм так важен для нас. Раз в году первосвященник входит в Святая Святых, чтобы просить у Бога прощения за все нарушения заповедей в нашем народе! Но не только целый народ, каждый в отдельности может в Храме исправить свои прегрешения, принеся искупительную жертву. Именно потому что для нас так важно не нарушать заповедей, мы настолько зависим от Храма. Без него нам невозможно получить прощение грехов!
– Все ваши книжники так учат?
– Никто из евреев не оспорит мои слова!
– А Иоанн Креститель? Разве ты не рассказывал, что он велел людям креститься в Иордане, чтобы получить прощение грехов? Разве не бросил он этим вызов всей вашей религии? К чему нужен Храм, если независимо от него можно получить искупление? А как обстоит дело с ессеями? Они принципиально не участвуют в храмовом культе!
Я вынужден был отдать должное Метилию. Он прав, тут скрывалось противоречие.
Теперь Метилий вошел в раж:
– Значит, с одной стороны, у вас есть люди, которые ставят под сомнение значение Храма. Вы называете их святыми. С другой стороны, на святость Храма отдельными неловкими действиями посягаем мы, римляне. Но именно нас вы выставляете богохульниками.
Я возразил:
– Ни одному из наших святых не придет в голову принести к Храму языческие символы! Тут есть разница.
– Возможно! – сказал Метилий. Он снова разволновался и опять начал расхаживать по комнате туда-сюда. Наконец, он воскликнул:
– Вот теперь я понял, почему наша политика то и дело натыкается на святость вашего Храма! Вы сами никак не перестанете о нем спорить! Поскольку споры о Храме среди вас никак не прекратятся, вы очень чувствительны к любым вмешательствам извне. Фанатизм, с которым вы защищаете Храм от наших воображаемых нападок, в действительности направлен против ваших же людей!
Метилий произнес свои слова с тем особым ударением, словно сделал великое открытие. На мой же взгляд, он недооценивал роль римлян.
– Мы можем вести споры о Храме. Но мы спорим о нем, потому что ценность его для нас превыше всего. Именно потому что наш Бог невидим и хочет, чтобы его почитали без изображений, именно поэтому наши сердца так привязаны к тому единственному месту на земле, где он обещал нам быть рядом!
Мы еще долго говорили о религиозном и политическом положении в стране. Метилий умный человек. Он понимал с полуслова, что в нашей религии к чему. В одном он полностью заслуживал доверия: его целью было обеспечить мир, причинив как можно меньше насилия и пролив как можно меньше крови. Намерения его были хороши. И в то же время он состоял на службе у системы, приснившейся мне в образе звероподобного чудовища и которая все еще цепко держала меня в своих когтях. Сегодня мне в очередной раз пришлось испытать на себе ее неумолимую хватку. В ту самую минуту, когда я уже думал было вырваться, она снова крепко схватила меня. Меня снова считали способным предать свой народ – и речь шла на этот раз о людях, которые были мне близки. И все это во имя мира и порядка. И разве это человеческий мир?