Темный карнавал
Шрифт:
И по их молчанию Латтинг понял: да, этот разговор, эта ночь, этот ветер, обрыв, дерево и веревка помогли ему достучаться до их сердец; то, что случилось, их проняло. И сейчас они, наверное, думают о своих женах, спящих за много-много темных миль отсюда в теплых постелях, вдруг ставших невероятно недостижимыми, пока перед их мужьями – просоленная морем дорога в глухой смутный час, а на кушетке у задней дверцы машины – странный предмет и старый обрывок веревки.
– Завтра вечером ее парень пойдет на танцы с кем-нибудь другим, – сказал Латтинг. – От
– Я бы не задумываясь дал ему хорошего пинка, – отозвался Карлсон.
Латтинг приоткрыл простыню.
– Эти девушки – некоторые из них – носят такие потрясающие короткие стрижки. Кудряшками, но короткие. И слишком много макияжа. Слишком… – Он запнулся.
– Что ты сказал? – спросил Морено.
Латтинг еще немного приподнял простыню. И ничего не сказал. В следующие мгновения слышался шорох простыни, открываемой то там, то здесь. Лицо Латтинга побледнело.
– Ого, – пробормотал он наконец. – Ого.
Морено интуитивно замедлил ход.
– Что там, парень?
– Я только что кое-что обнаружил, – сказал Латтинг. – У меня все время было такое чувство: на ней слишком много косметики, и эти волосы, и еще…
– Что?
– Боже мой, вот это да, – произнес Латтинг, едва шевеля губами, одной рукой ощупывая свое лицо, чтобы понять, какое на нем сейчас выражение. – Хотите, скажу вам кое-что забавное?
– Давай, рассмеши нас, – сказал Карлсон.
«Скорая» еще больше замедлила ход, когда Латтинг сказал:
– Это не женщина. То есть не девушка. В общем, я хочу сказать, она не женского пола. Понимаете?
Машина уже ползла еле-еле.
В открытое окно ворвался ветер, прилетевший со стороны едва забрезжившей над морем зари, двое людей на переднем сиденье повернулись и уставились на тело, лежащее на кушетке в глубине фургона.
– А теперь скажите кто-нибудь, – произнес Латтинг так тихо, что они едва могли уловить слова, стало ли нам от этого лучше? Или хуже?
Никто не ответил.
А волны одна за другой накатывали и обрушивались на равнодушный берег.
Брэдбери Рэй
Дело жизни Хуана Диаса
Рэй Бредбери
Дело жизни Хуана Диаса
Филомена хлопнула дощатой дверью с такой силой, что свеча погасла – она и ее плачущие дети оказались в темноте. Теперь оставалось только смотреть в окно: глиняные домики, вымощенные булыжником улицы, по которым с лопатой на плече поднимался могильщик. Пока он, свернув на кладбище, не исчез, лунный свет играл на голубом металле.
– Mamasita (1), что случилось? – Филепе, старший сын, которому только что исполнилось девять, дернул Филомену за подол. Потому что этот странный мрачный человек ничего не говорил – просто стоял у двери с лопатой, кивал и ждал, пока дверь перед его носом не захлопнулась. – Mamasita!
– Это могильщик. – Дрожащими руками Филомена снова зажгла свечу. – Срок платы за могилу твоего отца давно истек. Его выкопают и отнесут
– Нет, Mamasita!
– Да. – Она прижала детей к себе. – До тех пор, пока мы не найдем деньги. Да.
– Я… я убью этого могильщика! – закричал Филепе.
– Это его работа. Если он умрет, вместо него придет другой, потом третий и так далее.
Они стали думать об этом человеке и об этом ужасном месте на вершине холма, где он живет и ходит, о катакомбе, которую он охраняет, и о странной земле, в которую, чтобы двинуться дальше, сходят люди, высохшие, как цветы пустыни, дубленые, как сапожная кожа, и полые, как барабаны, в которые можно бить- колотить; земля превращает их в огромные коричневые сигары или шелестящие сухие мумии, которые могут гнить вечно, стоя, как покосившиеся столбы забора, разделяющего комнаты катакомбы. И молча думая обо всей этой знакомой и незнакомой чепухе, они почувствовали озноб – хотя сердца их бешено колотились – и тесно прижались друг к другу. Тогда мать сказала:
– Пошли, Филепе. – Она открыла дверь, и, освещаемые луной, они встали, готовясь услышать отдаленный звон голубого металла, кусающего землю и строящего горку из песка и старых цветов. Но ответом им было молчание звезд. – А все остальные, – добавила Филомена, – в постель.
Дверь хлопнула. Пламя свечи задрожало.
Они зашагали по булыжникам, слившимся в реку сияющего лунного серебра, которая стекала вниз по холму, мимо зеленых садиков и магазинчиков, мимо места, где весь день и всю ночь ступал могильщик, – словно били часы, отсчитывающие, сколько времени на земле отпущено жителям этого города. Наверху, там, где лунный свет стремительно скользил по камням, юбка зашелестела – будто позвала ее вперед, и Филомена, шагавшая рядом с запыхавшимся Филепе, заторопилась. Наконец они дошли до участка.
В плохо освещенном кабинете, за столом, на котором в беспорядке были разбросаны какие-то бумаги, сидел человек. Увидев вошедших, он привстал и с удивлением произнес:
– Филомена, моя кузина!
– Рикардо. – Она ответила на его рукопожатие, а потом сказала: – Ты должен нам помочь.
– Если Господь Бог не против. Но говори же.
– Сегодня… – Мучительный комок застрял у нее в горле она откашлялась. – Сегодня его выкапывают.
Рикардо снова сел, глаза его широко раскрылись и просветлели, а затем опять сузились и поскучнели.
– Если Господь Бог и не против, то против его твари. Неужели год после его смерти так быстро пролетел и действительно пора платить? – Он развел руками – Ах, Филомена, у меня нет денег.
– Но ты бы поговорил с могильщиком. Ведь ты полицейский.
– Филомена, Филомена, за могилой законы уже не имеют силы.
– Мне нужно, чтоб он дал мне десять недель, только десять, хотя бы до конца лета. До Дня поминовения. Я что-нибудь придумаю, пойду торговать леденцами, наскребу и ему отдам. О, пожалуйста, Рикардо!