Темный карнавал
Шрифт:
– Поможет, если ты скажешь это как надо.
– Извини, а теперь берись за носилки.
Латтинг поднял свой конец носилок, но не тронулся с места, а все смотрел на лицо, накрытое простыней.
– Как ужасно быть такой молодой и решиться вот так просто покончить с собой.
– Иногда, – сказал Карлсон на другом конце носилок, – мне тоже становится невмоготу.
– Конечно, но ты ведь… – Латтинг запнулся.
– Давай скажи это: я ведь старый, да? Если человеку пятьдесят, шестьдесят, все в порядке – кому какое дело, плевать; а вот если девятнадцать, все поднимают крик. Ладно,
– Я совсем не хотел сказать… – начал Латтинг.
– Никто не хочет, но все говорят; к счастью, у меня слоновья шкура, ее не пробьешь. Шагай.
Они подошли с носилками к «скорой», и Морено распахнул дверцы пошире.
– Боже, – сказал Латтинг, – какая она легкая. Совсем невесомая.
– Вот она, неприглядная сторона жизни, смотрите, салаги, смотрите, ребятишки. – Карлсон залез в глубь фургона, и они задвинули носилки внутрь. От меня разит виски. Вы, молодые, думаете, что можете пить, как футболисты, и сохранить прежний вес. Черт, если так, она не весит и девяноста фунтов.
Латтинг положил веревку на пол.
– Интересно, где она ее раздобыла?
– Это ж не яд, – сказал Морено, – Кто угодно может купить веревку без всяких поводов. Похоже, это талевая веревка. Возможно, она была на пляжной вечеринке, разозлилась на своего парня, взяла это у него из машины, а потом выбрала местечко и…
Они бросили последний взгляд на дерево над обрывом, на опустевшую ветку, послушали шорох ветра в листве, затем Карлсон вышел, обогнул машину и сел на переднее сиденье рядом с Морено, а Латтинг залез назад и захлопнул дверцы.
Машина поехала вниз по сумеречному склону к берегу, где океан, будто карту за картой, выкладывал на темный песок грохочущие белые волны. Некоторое время они ехали молча, наблюдая, как впереди, словно призраки, пляшут отсветы их фар. Наконец Латтинг сказал:
– Лично я ищу себе другую работу.
Морено засмеялся.
– Да, парень, недолго же ты продержался. Готов был об заклад побиться, что ты не выдержишь. Но знаешь, что я тебе скажу: ты вернешься. Другой такой работы нет. Все остальные работы скучные. Конечно, порой от нее тошнит. Со мной тоже бывает. Я думаю: все, завязываю. И едва не ухожу. Но потом втягиваюсь. И вот я снова здесь.
– Значит, ты можешь здесь оставаться, – сказал Латтинг. – Но я сыт по горло. Мое любопытство удовлетворено. За последние несколько недель я многое повидал, но это последняя капля. Меня тошнит от собственной тошноты. Или еще хуже: меня тошнит от того, что вам на все плевать.
– Кому плевать?
– Вам обоим!
Морено презрительно фыркнул.
– Прикури-ка нам парочку, Карли.
Карлсон зажег две сигареты и передал одну Морено, который затянулся, моргая от дыма, ведя машину под оглушительный грохот моря.
– Если мы не кричим, не орем и не машем кулаками…
– Я не собираюсь махать кулаками, – перебил его Латтинг, сидя сзади и склонившись над спеленатым телом. – Я просто хочу поговорить по-человечески, хочу, чтобы вы посмотрели на все это иначе, а не как в мясной лавке. Если когда-нибудь я стану таким, как вы оба, равнодушным, ни о чем не беспокоящимся, толстокожим и черствым…
– Мы
– Привыкли, черт побери, а скоро, может, совсем омертвеете?
– Парень, не рассказывай нам, какими мы будем, если ты даже не знаешь, какие мы есть. Хреновый тот доктор, который прыгает в могилу вместе с каждым своим пациентом. Все доктора прошли через это, и никто из них не отказывает себе в возможности жить и наслаждаться жизнью. Вылезай из могилы, парень, оттуда ничего не увидишь.
В кузове воцарилось долгое молчание, и наконец Латтинг заговорил, обращаясь в основном к самому себе:
– Интересно, как долго она стояла там одна над обрывом – час, два? Забавно, наверное, было смотреть на костры внизу, зная, что скоро все это перестанет для тебя существовать. Я думаю, она была на танцах или на пляжной вечеринке и поссорилась со своим парнем. Завтра ее бой-френд придет в участок на опознание. Не хотелось бы мне быть на его месте. Что он почувствует…
– Ничего он не почувствует. Он даже не появится, – спокойно сказал Карлсон, расплющивая окурок в пепельнице. – Вероятно, это он нашел ее и позвонил, а потом убежал. Ставлю два против одного, что он не стоит ноготка на ее мизинце. Какой-нибудь грязный, прыщавый олух с вонью изо рта. Господи, ну почему эти девчонки никак не могут подождать до утра?
– Точно, – протянул Морено. – Утром все предстает в лучшем свете.
– Попробуй скажи это влюбленной девушке, – сказал Латтинг.
– Парень – дело другое, – продолжал Карлсон, закуривая следующую сигарету, – он просто напьется, а потом скажет: пропади оно все пропадом, ну не убивать же себя из-за женщины.
Некоторое время они ехали молча мимо темных прибрежных домиков, в которых лишь изредка мелькал одинокий свет – такой был поздний час.
– Может быть, – произнес Латтинг, – она ждала ребенка.
– Так тоже бывает.
– А потом ее парень убегает с другой, а эта просто берет у него веревку и идет к обрыву, – сказал Латтинг. – А теперь ответьте мне, это что, настоящая любовь?
– Это, – сказал Карлсон, прищурившись вглядываясь в темноту, – одна из разновидностей любви. Не буду говорить, какая именно.
– Точно, – подтвердил Морено, ведя машину. Тут я полностью с тобой согласен, парень. Я хочу сказать, приятно знать, что кто-то в этом мире умеет так любить.
Они опять задумались на некоторое время, пока машина, урча, пробиралась между молчаливых береговых скал и уже притихшего моря, и у двоих из них, возможно, мелькнула мысль о собственных женах, о домиках с участком, о спящих детишках и о том, как много лет назад они приезжали на пляж, откупоривали пиво, обнимались среди скал, а потом лежали на одеялах с гитарами, пели песни, и им казалось, что жизнь впереди бескрайняя, как океан, простиравшийся далеко за горизонт, а может, тогда они и вовсе об этом не думали. Глядя на затылки своих старших товарищей, Латтинг надеялся или скорее смутно пытался понять, помнят ли они свои первые поцелуи, соленый вкус на губах. Носились ли они хоть раз по песку, как взбесившиеся буйволы, крича от беспричинной радости и бросая вызов всему свету: попробуй усмири нас?