Темный карнавал
Шрифт:
Фортнем беззаботно рассмеялся.
– Тоже мне новость!
– Нет, нет, ты послушай… знаешь… По-моему, происходит что-то непонятное, что-то невидимое…
– Миссис Гудбоди, – буркнул себе под нос Фортнем и осекся.
– Что миссис Гудбоди?
– Сегодня утром вещала что-то про летающие тарелки.
– Нет, – Уиллис нервно куснул сустав указательного пальца. – Летающие тарелки, – по-моему, ни при чем. Скажи, что такое интуиция?
– Сознательное восприятие того, что в течение длительного времени находилось в подсознании. Только, прошу тебя, не вздумай
– Ну хорошо, хорошо. – Уиллис поудобнее устроился на сиденье. Заметно оживившись, он повернулся к Фортнему. – Именно так! Подсознание по крупице накапливает информацию. Верно? Тебе вдруг хочется сплюнуть, но как скопилась слюна, ты не знаешь. Руки пачкаются, а ты этого не замечаешь. Не чувствуешь, как на тебя ежедневно оседает пыль. Но в один прекрасный момент, когда пылинок наберется достаточно много, ты обращаешь внимание на грязь. Вот так, по-моему, работает интуиция. Какого же рода пылинки действовали на мое подсознание? Может, в ночном небе мелькнуло несколько метеоров? Или перед рассветом испортилась вдруг погода? Трудно сказать. Может, внимание привлекли какие-то цвета, запахи или стуки, которые слышны в деревянном доме в предутренней тишине? А может, мурашки на коже рук? Не знаю. Но пыли собралось достаточно. И я это вдруг понял.
– Ты понял. Ладно. Но что такое ты понял? – встревоженно спросил Фортнем. Уиллис пристально вглядывался в свои лежащие на коленях руки.
– Я боюсь. Потом не боюсь. Потом снова средь бела дня чего-то боюсь. Прошел медицинский осмотр. Врачи говорят, я здоров, как бык. В семье тишь да гладь. Джо – прекрасный сын и вообще парень что надо. Дороти? Просто чудо. С ней не страшны ни старость, ни даже смерть.
– Тебе всегда везло.
– Везло – не везло, сейчас не важно. Я боюсь за себя, за свою семью, а в эту минуту и за тебя тоже.
– За меня? – воскликнул Фортнем.
Он остановил машину на пустыре у гастронома и бросил на друга испытующий взгляд. Вокруг было тихо-тихо. Уиллис заговорил, и звук его голоса внезапно заставил Фортнема похолодеть.
– Я боюсь за всех, – сказал Уиллис. – За твоих и моих друзей, за друзей наших друзей, и так далее, до бесконечности. Глупо, да?
Уиллис открыл дверцу, вылез из машины, но уходить не спешил. Фортнем почувствовал, что нужно что-то сказать.
– Ну хорошо, так что будем делать?
Уиллис глянул вверх, солнце слепило глаза.
– Главное – не зевай, – медленно сказал он. – И денек-другой понаблюдай за происходящим. Все важно, всякая мелочь.
– Как все?
– Мы не пользуемся и половиной тех возможностей, которыми наделил нас Господь. От силы десятой частью. Надо бы и слышать больше, и видеть больше, больше чувствовать. Может, изменились солнечные блики на телеграфных проводах, или не так, как прежде, звенят цикады в кронах вязов. Нам бы нужно замереть и присмотреться, прислушаться – несколько дней, несколько ночей, а потом сравнить наши наблюдения. И вот тогда, если ты мне велишь замолчать, я с удовольствием это сделаю.
– Ну что ж, – сказал Фортнем не слишком серьезно. –
Уиллис во все глаза глядел на него.
– Узнаешь. Должен узнать. А иначе нам всем, всем до единого, конец, произнес он ровным голосом.
Фортнем хлопнул дверцей и смущенно покраснел. Он не знал, что сказать.
– Хью, может, ты считаешь, что я спятил? – почувствовав его настроение, спросил Уиллис.
– Глупости! – с излишней горячностью воскликнул Фортнем. – Ты просто переутомился. На твоем месте я бы взял отпуск на недельку. Уиллис кивнул.
– Давай встретимся в понедельник вечером.
– Когда угодно. Загляни к нам.
– Спасибо, Хью. Я приду. Если смогу.
И он удалился; скорым шагом пересек заросший сухим бурьяном пустырь и подошел к боковому входу в гастроном.
Фортнем глядел ему вслед. Двигаться не хотелось. Им вдруг овладело безразличие ко всему. Он медленно перевел дыхание, прислушиваясь к тишине. Провел языком по губам, слизывая соль. Посмотрел на свою руку, лежащую на приспущенном стекле; выгоревшие волоски зажглись на солнце золотым огнем. По пустырю вольготно разгуливал ветер. Фортнем высунулся из машины и глянул на солнце, которое ответило ему таким ослепительно ярким, умопомрачительным взглядом, что он тут же втянул голову обратно. Шумно выдохнул. Рассмеялся. И поехал прочь.
Холодный лимонад; восхитительно запотевший стакан, в котором музыкально позвякивают кубики льда. Лимонад в меру сладок и в меру кисл, в самый раз на его вкус. Сидя с закрытыми глазами в кресле-качалке на веранде, он наслаждался прохладным напитком. Сгущались сумерки. В траве стрекотали кузнечики. Синтия примостилась напротив; она вязала, с любопытством поглядывая на него; он почувствовал на себе ее взгляд.
– Что-то тебя беспокоит, – наконец сказала она. – О чем призадумался? Выкладывай.
– Синтия, что говорит твоя интуиция? Может, нам грозит землетрясение? Земля разверзнется? Или вот-вот объявят войну? А может, опасность угрожает только лютикам в нашем саду?
– Погоди. Дай сосредоточиться.
Он открыл глаза и стал наблюдать за Синтией. Теперь глаза закрыла она и замерла, словно статуя, сложив на коленях руки. Наконец улыбнулась и покачала головой.
– Нет. Ни нам, ни лютикам ничего не грозит: ни землетрясение, ни война, ни мор. Что это на тебя нашло?
– Кое-кто поговаривает о конце света. Вообще-то двое таких, но…
Со стуком распахнулись ажурные двери веранды. Фортнем вздрогнул всем телом, словно его ударили.
– Что случилось?
На веранду прошествовал Том с огородным лотком в руках.
– Прости, папа. Я тебя не задел?
– Нет, ничего. – Фортнем встал, довольный, что может прервать неприятный разговор. – Урожаем пришел похвастать?
Том нетерпеливо шагнул вперед.
– Это еще не все. Растут как на дрожжах. Побольше воды, и за семь часов – гляньте, какие выросли!
Он поставил лоток между родителями. Урожай и впрямь был просто невероятный. Сотни маленьких коричневато-серых грибочков вытягивались из влажной почвы.