Темный карнавал
Шрифт:
– Теперь он поднялся на самый верх лестницы.
Дверь отворилась. На пороге стояла тетя, ее лицо было в слезах. Все стало ясно без слов.
– Только что позвонили из больницы, – сказала она. – Ваш дядя Лестер скончался.
Никто не шевельнулся.
– Спускайтесь в гостиную, – проговорила тетя.
Они медленно встали с кушетки. Криса, как одурманенного, бросило в жар, ноги не слушались. Пришлось пропустить вперед тетю и всех остальных. Он последним спустился по лестнице в тихое царство плача и неподвижных
Шагнув на последнюю ступень, он не смог более противиться странной мысли, которая ворочалась у него в голове. Бедный дядя Лестер, ты лишился своего тела, а я обрел свое, но ведь это несправедливо! Ужасно несправедливо, потому что это так здорово!
Через несколько минут все разъедутся. Молчаливый дом на несколько дней сохранит их рыдания, радио одним щелчком заставят смолкнуть на целую неделю, а смех будет умирать, не успев появиться на свет.
Крис вдруг заплакал.
На него посмотрела мама. На него уставился дядя Эйнар, а за ним и другие родственники. И Вивиан тоже. И Лео, такой высоченный, с мрачным видом стоящий неподалеку.
У Криса текли слезы; все смотрели на него.
Но одна лишь Вивиан знала, что это слезы радости, горячие и ликующие – слезы ребенка, нашедшего клад, что скрывался в горячих глубинах его собственного тела.
– Ну, что ты, Крис. – Это мама приблизилась, чтобы его утешить. – Будет, будет…
Рэй Дуглас Брэдбери
Ложки-плошки-финтифлюшки
Почтальон едва не расплавился от зноя, пока брел по тротуару под обжигающим летним солнцем, роняя капли с потного носа и придерживая объемистую кожаную сумку потной ладонью.
– Так, поглядим. Это у нас дом Бартона. Сюда три письма. Одно – Томасу, другое – его женушке Лидди, а третье – бабке. Стало быть, жива еще? Ох уж это старичье, ничто их не берет.
Он бросил письма в ящик и остолбенел.
До его ушей донесся львиный рык.
Почтальон отпрянул, вытаращив глаза.
Тугая дверная пружина исполнила душераздирающую мелодию.
– Доброе утро, Ральф.
– Мое почтение, миссис Бартон. Неужто вы льва взяли в дом?
– Что?
– Льва взяли, говорю. На кухне держите?
Она прислушалась.
– Ах, вот вы о чем! Нет, это наш «мусорганик». Ну, вы понимаете, утилизатор органического мусора.
– Не иначе как супруг ваш прикупил.
– Он самый, кто ж еще? Вы, мужчины, до техники сами не свои. Такой агрегат даже косточки сожрет – и не поперхнется.
– Вы с ним поосторожней. Не ровен час – он и вас заглотит.
– Не посмеет. Я же известная укротительница, – засмеялась хозяйка и прислушалась. – Ого, и вправду ревет, как лев.
– Видать, оголодал. Ну, всего наилучшего. – И почтальон растворился в утренней жаре.
Лидди, размахивая письмами, взбежала по лестнице.
– Бабуля! –
Дверь молчала.
– Бабуля? Ты тут?
После долгой паузы из комнаты послышался сухой скрип:
– Тут.
– Что поделываешь?
– Много будешь знать – скоро состаришься.
– Ты все утро у себя в комнате просидела.
– Да хоть бы и весь год, – огрызнулась бабуля.
Лидди подергала дверную ручку.
– Ты, никак, заперлась?
– Ну, заперлась.
– К обеду-то спустишься, бабуля?
– Еще чего! И к ужину не спущусь. Ноги моей внизу не будет, пока на кухне торчит этот окаянный костогрыз. – Через замочную скважину поблескивал колючий взгляд, который так и буравил внучку.
– «Мусорганик», что ли? – засмеялась Лидди.
– Я слышала, что сказал письмоносец. Ни прибавить, ни убавить. В моем доме львам не место! Вот, слушай! Муженек твой балуется.
Под лестницей ревел «мусорганик», перемалывая объедки, кости и всякую всячину.
– Лидци! – окликнул ее муж. – Лидди, беги сюда! Погляди: зверь, а не машина!
– Бабуля, – обратилась Лидди к замочной скважине, – неужели тебе не интересно?
– Глаза б мои не глядели!
За спиной у Лидди раздались шаги. Через плечо она увидела Тома, который остановился на верхней ступеньке.
– Спускайся, Лидди, попробуй сама включить. Я специально костей взял в мясной лавке. Этот проглот их уминает за милую душу!
Она спустилась в кухню.
– Страшновато, конечно, ну, да ладно!
Избавившись от лишних глаз, Томас Бартон постоял с минуту без движения; на его губах играла ханжеская усмешка. Потом он тихонько, если не сказать деликатно постучался в дверь и прошептал:
– Бабуля?
Ответа не последовало. Томас осторожно подергал дверную ручку.
– Будто я не знаю – ты тут, старая карга! Бабуля, тебе слышно? Это внизу, на кухне. Оглохла, что ли? Ишь, заперлась! Опять нос воротишь? На дворе лето, теплынь, чего тебе еще надо?
Тишина. Он направился в сторону ванной комнаты.
Коридор опустел. В ванной потекла вода. От кафельных стен гулким эхом отражалось громогласное пение Томаса Бартона:
Ложки-плошки-финтифлюшки, Пахнет кровушкой старушки. Кости р-р-размелю в муку, Впрок лепешек напеку.В кухне заревел лев.
От бабули пахло допотопной мебелью, и пылью, и лимонными корочками, а с виду она была похожа на засушенный цветок. Ее решительный подбородок слегка отвис, выцветшие золотистые глаза смотрели пронзительно и сурово; раскачиваясь в кресле, она, словно топорик, разрубала горячий полуденный воздух.