Темный карнавал
Шрифт:
Утром небо над пустыней было яркое, чистое. Они не-торопливо вышли из электростанции, оседлали лошадей, привязали вещи и двинулись в путь.
Над нею сияло голубое небо. Она не сразу почувство-вала, что держится в седле прямо, не сутулясь, взглянула на свои руки -- они не дрожат, а раньше были как чужие. Видны были горы вдалеке, краски не блекли и не расплы-вались перед глазами. Все было неразрывно связано: камни с песком, песок с цветком, а цветок с небом. И так беско-нечно.
– - Но! Пошли!
– - раздался в душистом прохладном воз-духе голос Берти, и лошади ускорили шаг, оставляя позади
Она держалась в седле легко и изящно. В ней пробудилось чувство безмятежной легкости, и она не смогла бы теперь прожить без этого. Это было бы так же немыслимо, как персик без косточки.
– - Берти, -- позвала она. Он чуть придержал лошадь.
– - Что?
– - Мы могли бы… -- начала она.
– - Что бы мы могли?
– - переспросил он, не расслышав.
– - Мы могли бы приехать сюда еще раз?
– - спросила она, показывая на электростанцию.
– - Ну, как-нибудь, в воскре-сенье?
Он задумчиво посмотрел на нее и кивнул:
– - А что ж. Приедем, конечно, приедем.
Когда они въехали в город, она гудела себе под нос какую-то странную мелодию. Он оглянулся и прислушался. Так, наверное, гудит горячий воздух, когда плывет и стру-ится над раскаленным полотном железной дороги в жаркий летний день. Гудит в одном ключе, на одной ноте. Гудение то чуть повышается, то понижается, но звук непрерывный, нежный и приятный на слух.
Брэдбери Рэй
Фрукты с самого дна вазы
Рэй Брэдбери
Фрукты с самого дна вазы
Б. Клюева, перевод
Уильям Эктон поднялся с пола. Часы на камине пробили полночь.
Он взглянул на свои пальцы, взглянул на большую ком-нату, в которой находился, и на человека, лежавшего на полу. Уильям Эктон, чьи пальцы стучали по клавишам пишущей машинки, и ласкали любимых женщин, и жарили яичницу с беконом на завтрак поутру, именно этими десятью скрюченными пальцами только что совершил убийство.
Он никогда в жизни не мнил себя скульптором, однако сейчас, видя между своими руками распростертое на поли-рованном дубовом полу тело, он вдруг осознал, что подобно скульптору, тиская, скручивая и переворачивая человеческую плоть, он так отделал человека по имени Дональд Хаксли, что совершенно изменил его физиономию, да и всю его фи-гуру.
Сплетением своих пальцев он уничтожил въедливый блеск хакслиевых глаз, заменив его слепой, холодной тоской в глазных впадинах. Всегда розовые и чувственные губы раз-верзлись, открыв лошадиные зубы, желтые от никотина резцы и клыки, золотые коронки на коренных зубах. Нос, тоже обычно розовый, обесцветился, как и его уши, и по-крылся пятнами. Раскинутые на полу ладони Хаксли были раскрыты, впервые за всю их жизнь будто прося чего-то, а Не требуя, как обычно.
Да, так это воспринималось с эстетической точки зрения. В общем-то перемены в Хаксли пошли на пользу ему. Смерть превратила его в человека, более достойного и доступного. С ним теперь можно было говорить, и он вынужден был слушать вас.
Уильям Эктон посмотрел на свои собственные пальцы.
Дело сделано. Теперь не в его силах вернуть все обратно. Не слышал ли кто-нибудь? Он прислушался. Снаружи доно-сились обычные
И что теперь? Часы продолжали отбивать полночь. В исте-рике он всеми фибрами души рвался в одном направлении -- к двери. Только бы убежать, убраться отсюда, рвануть на вокзал, на поезд, остановить такси, сесть, ехать, мчаться, идти, ползти, лишь бы подальше отсюда и никогда не воз-вращаться назад!
Его руки покачивались перед его глазами, летали, по-ворачиваясь то одной, то другой стороной. Он сжал их в раздумье, они, легкие как перышко, повисли по бокам. Почему он так пристально разглядывал их?
– - спросил он самого себя. Было ли в них что-то настолько важное, что он сейчас, после успешного удушения своего противника, вынужден остановиться и изучить их досконально, морщин-ку за морщинкой, завиток за завитком?
Руки были совершенно обыкновенные. Не толстые и не тонкие, не длинные и не короткие, не волосатые и не голые, не наманикюренные и не грязные, не мягкие и не мозолистые, не морщинистые и не гладкие -- отнюдь не руки убийцы, однако и не руки ни в чем не повинного человека. Он сам удивлялся, глядя на них.
Его занимали собственно даже не сами его руки и не сами по себе его пальцы. В том тупом безвременье, которое наступило после совершенного им насилия, он находил ин-тересным только кончики своих пальцев.
На камине по-прежнему тикали часы.
Он опустился на колени возле тела Хаксли, вынул из кармана Хаксли его носовой платок и стал методично про-тирать им шею Хаксли. В каком-то исступлении он чистил, массировал шею, протирал ее снаружи и сзади. Затем он встал.
Он посмотрел на шею Хаксли. Посмотрел на полиро-ванный пол. Медленно наклонился и провел по полу плат-ком несколько раз, потом принялся тереть и драить пол сначала вокруг головы трупа, затем возле его рук. Потом он отполировал пол вокруг всего тела. Он оттер пол на ярд вокруг всего тела убитого. Затем он отполировал пол еще на расстоянии двух ярдов вокруг трупа. Затем он…
Он остановился.
И в какое-то мгновение его глазам предстал весь дом, с его холлами в зеркалах, с резными дверями, прекрасной мебелью; и он вдруг совершенно явственно, слово в слово, будто кто повторил все это ему, услышал все, что говорил ему Хаксли и что говорил он сам во время их беседы всего какой-нибудь час назад.
Вот он нажимает кнопку звонка у Хаксли. Дверь откры-вается.
– - О!
– - удивляется Хаксли.
– - Это ты, Эктон?
– - Где моя жена, Хаксли?
– - Уж не думаешь ли ты, что я скажу тебе это? Да не стой ты там, идиот этакий! Если хочешь поговорить всерьез, входи. В эту дверь. Сюда. В библиотеку.
Эктон дотронулся до двери в библиотеку.
– - Выпьешь?
– - Да. Ни за что не поверю, что Лили ушла от меня, что она…
– - Есть бутылка бургундского, Эктон. Тебе не трудно будет достать его из шкафа?
Достаю. Трогаю ее. Касаюсь шкафа.
– - Там есть интересные первые издания, Эктон. Пощупай вот этот переплет. Пощупай его.