Тёмные сёстры (СИ)
Шрифт:
Очень хотелось плакать, но слезы почему-то не шли. От этого было душно и тяжко, и комок в груди порождал какие-то полу вздохи – полу всхлипы. Двенадцать, час, два – тридцать, четыре, восемь двадцать, скоро начнет смеркаться. Я совсем вымоталась, напрягая зрение и слух в надежде получить малейший намек на близкую помощь, и, кажется, задремала.
Так, то, ускользая в спасительный сон, то, возвращаясь в жутковатую реальность, прошла ночь. При каждом пробуждении я проверяла время. В очередной раз убедилась, что на поверхности день и с надеждой воззрилась на потолок. Если поиски и были начаты, то, видимо, где-то в другом месте. Много сил уходило на борьбу со страхом, поэтому я корила себя, что из-за грохота
Как хорошо, что бабушка не дожила до этого дня! Скорее всего, кто-нибудь уже сообщил в Москву, что я пропала. Хотя кому, сообщать-то? Разве что Митьке, жившему сейчас в моей квартире, ввиду затянувшегося строительства коттеджа и не устающему изо дня в день обещать увезти меня туда, как только отделка закончиться. Да, не хотела я никуда уезжать из своей уютной маленькой двушки. Но, к сожалению, он этого не понимал, и считал, что я просто набиваю себе цену. Вот еще, чего не хватало. Если звонок застанет его дома, что вряд ли, он может и горы свернуть ради меня… наверное. А дома его нет, могу дать голову на отсечение, что просиживает где-нибудь со своим дружком.
Больше родных и близких в городе у меня не было. Любимая бабулечка умерла два года назад, пристроив меня в училище, не выдержав затянувшегося безнадежного поиска моих родителей, давным-давно пропавших безвести. Я тогда была совсем маленькой, и плохо их помню.
Она была очень сильной женщиной – моя бабулечка – сильной и очень красивой. Нам так хорошо было вдвоем в крошечной квартирке. Воспоминания о единственном, родном дорогом мне человеке причиняли боль, но я не позволяла себе плакать из-за этого, бабулечка не позволила, даже в последние минуты жизни она была строга и прекрасна, и говорила, что слезы – это высшее проявление эгоизма, и это оплакивание себя прежде всего. А ей они причиняют боль и не дают уйти спокойно. Она не разрешила мне плакать, даже после ее смерти, сказав, что она все увидит и очень этому расстроиться. Что ж я не разочаровала ее. Я вообще плакала очень редко …раньше. Убаюканная воспоминаниями, я мягко погрузилась в сон.
Проснулась опять резко от холода и голода. Ноги затекли, и при попытке вытянуть их перед глазами заплясал хоровод зеленых мух. Тьфу, гадость.
Вылазки к отхожему месту были для меня наказанием, я доводила до момента, когда терпеть уже не было сил, и медленно ползла к своей ямке. И в этот раз на еще дрожащих, облепленных невидимыми ежами ногах, я двинулась к ней, трясясь, как в лихорадке. Но, видимо, неправильно выбрала направление, потому что удалялась все дальше от вертикального луча моего фонарика, а углубления все не было. От злости и бессилия слезы все-таки брызнули из глаз, шарахаясь из стороны в сторону, обыскивая каждую пядь, я через какое-то время наткнулась на знакомое углубление. К своим вещам я возвращалась, почти выпрямившись, но все-таки втянув голову в плечи. Ночь перевалила за вторую свою половину. Ничего и никого. Я съела очередной бутерброд. Воды в бутылке чуть выше этикетки, но внезапно мне стало понятно, что ее хватит совсем ненадолго. А дальше-то что делать?
Мерно раскачиваясь, я тихо гудела себе под нос, чтобы слышать хоть какой-то звук. Темнота, хищно облизываясь, ластилась ко мне, как сытая кошка к обессилевшей мыши.
Слышать… так они меня не слышат!!! Вскочив на ноги, не обращая внимания на недовольство расступившейся игруньи, я завопила, что есть сил. Адреналин ударил в голову, бешеный луч от фонаря метался по невидимому потолку. Горло саднило, но, кружась на маленьком пятачке моей стоянки, я не переставала кричать, замолкая, только чтобы прислушаться и набрать побольше воздуха.
Не знаю, сколько прошло времени, голос почти сел, и очень хотелось пить. Но внезапно
За терпеливое ожидание я была награждена далеким перестуком. Немного ослабев от долгого сидения, мои ноги почти бегом несли меня на далекий звук. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль – ну и громадная же пещера! Минут через пять свет фонаря внезапно наткнулся на каменную стену. Секунду я медлила, ждала повторения гулкого стука в темноте, но тишина воцарилась полная. Боясь погасить маленький огонек зародившейся надежды и потерять направление, я метнулась в сторону, откуда, как мне казалось, раздавались звуки.
Стена резко ушла вправо, и, повернув следом за ней, я, наконец, увидела потолок. Похожий на разверзнутую пасть какого – то чудовища, он весь зарос сталактитами, но мне некогда было пускаться в сравнения, потому что, отвлекшись ненадолго, я забыла о том, что неплохо бы и под ноги смотреть, и, не сбавляя хода, споткнулась о выросший из пола сталагмит и растянулась во весь свой средний рост. Очень больно ушибла колени и ободрала ладони в кровь. Фонарик, хорошо хоть не разбился, вылетел из рук. Шипя от боли и жалости к себе, я шарила вокруг трясущимися руками, а потом, стараясь не залить и совсем не испортить рюкзак, вытащила тряпочки, приготовленные для промакивания кистей,и обмотала ими многострадальные конечности.
Странный звук решил не баловать меня своим присутствием, поэтому затаился где-то далеко в тоннеле впереди. Я подняла фонарь и ахнула, когда луч осветил коридор. Впереди то тут то там возвышались из пола каменные пики, где-то они соединялись с нависающими сверху сосульками, образуя причудливые арки и проемы. Это был странный футуристический застывший лес из камня. Художник внутри меня замер в благоговейном восторге, при других обстоятельствах меня отсюда силком пришлось бы вытаскивать. Сейчас же, я была рада не большой мощности своего фонарика и пожалела о громадной относительно теплой пустой пещере позади, потому что и в том пятачке света, выхватывающем из темноты стройные силуэты, мне уже мерещились безмолвные тени скользящие на границе света и тьмы.
Я очень боялась, что люди, а в том, что это были люди, производившие этот звук, я не сомневалась, уйдут и даже не заметят, что совсем близко от них тоже был человек. Человек, который потерялся, который очень устал и хотел пить и есть. Всхлипнув, я заставила себя встать на ноги и, с большим вниманием всматриваясь под ноги, двинулась между замершими стволами. Они были влажные и склизкие эти отростки, внутренности гор. Оступившись, мне пришлось опереться об один такой, а потом с омерзением вытирать пальцы о штанину, все равно джинсы уже убиты в хлам.
Я брела и брела, как маленькая красная шапочка в огромном темном лесу. Разница была лишь в том, что девочка из сказки знала, куда шла и с собой у нее были пирожки. Живот сводило от голода, и мне пришлось съесть последний бутерброд, правда кусок сыра, я припрятала на всякий случай. А вот с водой были проблемы. Она заканчивалась! От бега очень захотелось пить, и, я выпила безрассудно много. Я шла весь день и как ни старалась экономить, но жажда всегда побеждала.
Периодически мне слышались звуки впереди, и я переходила на быстрый шаг, лавируя между коническими силуэтами каменных сосулек. На ровных участках почти бежала, мне казалось, что что-то страшное следует за мной и стоит остановиться, оно тут же накинется на меня из тени ближайшего каменного ствола.